Книга Поручик Ржевский и дамы-поэтессы, страница 11 – Иван Гамаюнов

«При случае предложу хозяину гостиницы табличку сменить», — решил поручик.

— Вот отсюда и молва, что я мот, — улыбнулся Пушкин.

— А на самом деле ты кто? — спросил Ржевский.

— Да, порой сорю деньгами, — согласился Пушкин. — Но если слушать держателей гостиниц и рестораций, то я только в самых дорогих номерах живу и самые дорогие яства вкушаю.

«А почему моё имя не используют для обогащения? — подумал Ржевский. — Чем я хуже?» Беседа становилась неприятной, поэтому он решил перевести её на другое:

— Ты что-то хотел рассказать.

Пушкин состроил таинственную мину. Подойдя к столу, где стояла бутылка, он отодвинул стул и вальяжно уселся.

Поручик тоже сел. На правах хлебосольного хозяина без лишних предисловий откупорил бутылку и разлил вино по бокалам, а Пушкин провозгласил тост:

— Помянем вольного поэта! Теперь нет его.

— Кого помянем? — нахмурился Ржевский, поставив бутылку на стол и даже не притронувшись к своему наполненному бокалу.

Пушкин вздохнул:

— Вольного поэта. Теперь я раб — должен все мои сочинения представлять на высочайшее одобрение. Самому государю.

— И давно ты раб?

— С сентября.

— Как же так вышло?

— Да как-то вдруг. Сижу я в своей деревне, как мне предписано. Веду себя примерно: вольнодумных стихов не пишу, к бунту не подстрекаю.

— И? — нетерпеливо спросил Ржевский.

Пушкин сделал несколько глотков рейнского, остался доволен вкусом и, поставив бокал, начал рассказывать:

— Числа, кажется, третьего поехал я к соседям в гости. Есть у меня соседка — Прасковья Осипова. Имя у неё простоватое, но сама она весьма утончённая особа. Довольно молода и мила. И дочери её тоже весьма милы. И племянницы. И падчерица.

— А! — Ржевский понимающе кивнул. — Они способствовали твоему порабощению? С женщинами всегда так.

Пушкин помотал головой:

— Нет-нет, дело не в них. Это я так, к слову. В общем, я чудесно провёл время, возвращаюсь под вечер, а у меня в имении ждёт жандармский офицер с предписанием, чтобы я скорейшим образом собирался в Москву.

— А он сказал, для чего тебе в Москву? — спросил поручик.

— Нет, — ответил Пушкин. — Сплошная тайна, как в романе. Поэтому я решил сжечь некоторые бумаги, если вдруг в моё отсутствие проведут в доме обыск. А на заре мы с офицером садимся в мой экипаж и мчимся в Псков в полном молчании. Там офицер передаёт меня с рук на руки фельдъегерю, который тоже ничего не объяснил. Лишь уверил, что беспокоиться не о чем, и даже позволил пообедать в псковском трактире, где мне подали щи с тараканами… ну да ладно. Мчимся дальше — в Москву. И опять в молчании. Одно успокаивало — если я мчусь в своём экипаже, значит, не арестант. Доехали до Москвы вдвое быстрее, чем обычные путешественники. А там оказалось, что меня требует к себе император Николай Павлович.

— Погоди, — задумался Ржевский. — Я слышал, как раз третьего числа в Москве случилась коронация. А тебя вечером третьего числа спешно затребовали в Москву. Зачем торопиться, если на коронацию всё равно не успеть?

— Не знаю, — сказал Пушкин. — Очевидно, такова природа власти. Бывает, власть забывает о нас на годы, а то вдруг: «Подать сюда сию же минуту!» Вот меня и подали императору, сразу по прибытии в Москву доставили во дворец. Даже переодеться не дали, а как есть — в дорожном сюртуке — препроводили в императорский кабинет. Государь беседовал со мной более часа.