Книга Приговор на брудершафт, страница 57 – Геннадий Сорокин

— Тебя не насторожило, что ей в школу во вторую смену, а она вино пить собирается?

— Ей же в школу, не мне. Ей и отвечать.

— Давай немного отвлечемся. У тебя был с Леной конфликт из-за Осокиной Валентины?

— Такой девки вроде бы не было… Жигулина Валя была, а Осокиной не было. Про Жигулину рассказывать? Короче, я пьяный решил пошутить, а Ленка подслушала. Наутро как набросится: «Ты на кого решил меня променять? На эту воблу сушеную?» Еле успокоил. Там ведь в чем фишка-то была: не в том, что я уйти захотел, а – к кому. Ленка обиделась, что я на Валю глаз положил, а она такая невзрачненькая, правильная вся какая-то. Мышь серая. А Ленка – девочка что надо! Ты не видел ее? Сейчас она, может, поблекла, а в те годы была свеженькая, как роза в утреннем саду.

— Вернемся к понедельнику.

— Короче, мы выпили по полбокала сухого вина и пошли в спальню. В бутылке больше ничего не оставалось, но что странно: при осмотре квартиры эту бутылку не нашли, словно ее и не было. Вместо вина появилась бутылка водки, которую я в глаза не видел. Не покупал я водку! У меня денег было – полные карманы. На кой черт я буду в очереди за водкой полдня стоять, когда в «Березке» на чеки можно было любое спиртное купить?

Долматов вытряхнул еще папиросу, жадно закурил.

— Легли в кровать, Ленка говорит: «Мне сегодня можно, не предохраняйся». Можно, так можно! Ей потом на аборт бежать, не мне. Встали с кровати, пошли на кухню, кофе попили, и меня так в сон потянуло, что глаза закрываться стали. Я еще подумал: «Все, организм на пределе». Что ни ночь, то веселье до утра, а днем – то вино, то коньяк. Протрезветь не успеешь, снова пить надо. Еще немного, думаю, и сердце встанет. Я покурил, с Ленкой поболтал и пошел в спальню. Проснулся: мать честная! Полная квартира ментов. Меня тут же повязали и в райотдел увезли. Вот, в общем-то, и все. Я младшую Дерябину не насиловал и водкой не поил, но кому это сейчас докажешь! Тогда не смог, а нынче даже браться не стану.

— В двух словах охарактеризуй всех девушек.

— Тебя они в этом смысле интересуют? – Долматов показал распространенный у хулиганистых подростков неприличный жест.

Воронов юмора не понял, молча показал на дверь: «Я сейчас выйду!»

— О нет, не надо! – взмолился морячок. – Я и так больше всех здесь в БУРе сидел. Ты не поверишь, в первый раз на второй же день заехал! Ни за что! За профессию в БУР угодил.

— Жаловаться в Комиссию ООН по правам человека будешь, а мне отвечай на вопросы, или я пошел!

— Как тебе про них рассказать? Какими они мне показались в том проклятом сентябре? Катя – шикарная девушка. Красавица, умная, с чувством юмора. Раскрепощенная, способная на рискованные эксперименты. О таких девушках говорят: «Любить можно, жениться – нельзя!» Если бы у нас не было такого дурацкого начала, я бы влюбился в нее без оглядки. В августе она казалась мне идеалом женщины, в сентябре я в ней разочаровался. Она оказалась жадной и беспринципной. Если поставила себе цель, то добьется, чего бы это ни стоило. В последнюю неделю я понял, что она натуральным образом обворовывает меня, последние рубли хочет отнять. Я прикинул и решил: пора сваливать! Но как уйдешь, когда такие девочки возле тебя трутся! Про нее все. Теперь про Марину Нечаеву. Она – уменьшенная копия Кати. Роста они одинакового, а по фигуре Марина на размер или на два меньше. Внешне они так похожи, что обалдеешь! Я, пьяный, их постоянно путал: Марину называл Катей, и наоборот. Потом зарубил себе на носу: блондинка – это Катя. Марина зациклена на сексе. Ей, по-моему, ничего больше в жизни не надо. Когда у нее женские дела начались, я перекрестился, думал, отдохну. Не тут-то было! Катька Вику привела. Что еще о Марине? Ей нравилось смотреть, как другие занимаются любовью. Больше ничего припомнить не могу.