Книга Приговор на брудершафт, страница 50 – Геннадий Сорокин

Она налила себе чай, села за стол.

— Ты все время молчишь…

— Ей-богу, не знаю, что говорить! У меня такой бурной биографии не было. Мне просто нечего рассказывать. Кстати, зря ты себя считаешь непривлекательной женщиной…

— Перестань! – оборвала его Осокина. – Все уже произошло, так что оставь комплименты при себе. Я знаю, как выглядела в институтские годы и как выгляжу сейчас. Хочешь расскажу Катькину теорию, на которую я сама повелась? Когда ее отец стал хорошо зарабатывать, Катя стала модно и дорого одеваться. В девятом классе у нее уже были финская дубленка и шотландский мохеровый шарф. Ты в курсе, сколько фирменный шотландский шарф стоил? Двести сорок рубликов! У моей мамы зарплата была вполовину меньше. Так вот, на Катьку стали взрослые парни засматриваться, в кафе, в гости приглашать. Она не отказывалась, но одна, без Марины, не ходила. В десятом классе, после экзаменов, стоим мы на остановке. На Кате юбка короче не придумаешь, блузочка обтягивающая. Останавливается рядом «Волга», в окно высовывается усатый южанин и говорит: «Девушка, поехали с нами! Повеселимся, отдохнем! Мы тебя потом до дома довезем. Клянусь, не обидим, всем довольная останешься».

Катька фыркнула и говорит: «Вы всей республикой за год столько урюка не вырастите, чтобы меня в машину приглашать!»

Что там началось! Из машины выскочили трое мужиков, и если бы за нас не заступились парни на остановке, силой бы Катьку увезли.

Так вот, как-то Катя говорит: «Пока у меня есть деньги, молодость и красота, я буду жить на всю катушку, все от жизни возьму, что только смогу. Пока есть возможность, надо пользоваться, а то никто не знает, что тебя завтра ждет. В один прекрасный момент или деньги могут закончиться, или кожа дряблой станет, или годы сами собой пролетят, и вот тебе уже тридцать лет, и ты годишься только на то, чтобы у плиты стоять, мужу борщи варить».

Как в воду смотрела! Когда ее отец лишил содержания, веселье прекратилось. Парни, которые раньше с нее глаз не сводили, разом охладели, подруги исчезли, и она осталась одна-одинешенька, никому не нужная. Но пока она была на взлете, отрывалась по полной программе.

— Валя, перебью, извини. Я тут слышал историю про шубу. Это вправду было?

Осокина засмеялась.

— Точно такую же историю мне рассказала коллега месяц назад. Только в ней участвовала жена вашего бывшего министра Щелокова.

— У нас нет министра, – не задумываясь, ответил Виктор. – У нас – председатель.

Если Осокина хотела проверить нового любовника, то Воронов на уловку не поддался. Он твердо вбил в голову, что к милиции отношения не имеет, и в нужный момент не сплоховал.

— Жена Щелокова могла шубами бросаться, – продолжила Валентина, – а у Катьки мать до такого сумасбродства не дошла, да и лишних шуб у них не было. Это, скорее всего, городская легенда, вымысел. Не станет ни одна женщина роскошную шубу в лужу бросать.

Осокина допила чай, легла к Воронову.

— Еще раз скажи, сколько тебе лет? – спросила она.

— Двадцать шесть, – соврал Воронов.

— Тогда ты должен помнить конец 1970-х годов. Сколько тебе было перед Олимпиадой?

— Двадцать.

Прибавить к своему возрасту четыре года нетрудно. Тут главное – не начать прибавлять цифры к году рождения, а брать за исходное значение возраст на момент вопроса.