Книга Приговор на брудершафт, страница 35 – Геннадий Сорокин

Вечером у Воронова были посиделки. Пили чай, курили, слово за слово – начался спор.

— Смотрите, – объяснял Сватков, – никакого учета спасенных товаров не было. Работники магазина могут взять столько шкурок, сколько душа пожелает. Потом все спишут на пожар, и комар носа не подточит!

— Не надо всех считать за воров! – вступился за продавцов Юра Величко. – Ты же не запихал за пазуху шкурку норки?

— Я же не вор – государственные шкурки тырить! – обиделся Сватков.

— А их почему за воров считаешь? Потому что они в торговле работают?

— Под кителем шкурку не вынесешь, – вступил в спор Рогов. – Ее видно будет.

— Нет, не видно! – возразил кто-то, и спор пошел о том, можно ли было незаметно вынести пару шкурок на воротник.

Воронову надоели эти бессмысленные препирательства: «мог бы», «не мог бы», «украдут», «не украдут». Он постучал по столу, призвав всех к тишине, и спросил:

— Алексея Клементьевича Черного видели? Он – член ЦК КПСС, друг Горбачева. Строгий дядя! Если на кого голос повысит, тому никакой валидол не поможет. Так видели его?

— Видели! – согласился Рогов. – При его появлении батек дышать перестал. У меня изо рта пар шел, а у него – нет.

— Теперь ответьте мне на вопрос: если бы Черный приказал на колени встать, вы бы встали? Или кто-то остался бы гордо стоять и заявил бы: «Советские милиционеры на колени не встают!»

Ребята поскучнели. На провокационный вопрос отвечать никому не хотелось. Первым в себя пришел Сватков.

— Ворон, а ты бы встал?

— После Трушина. Если бы он на колени опустился, то я – следом. Пока Черный рядом с нами стоял, я чувствовал, что одно неверное движение может стоить головы. Казнить бы он не приказал, а вот выгнать – запросто. Подошел бы, спросил бы: «Почему сапоги не блестят? Что это за внешний вид? Ты, мерзавец, своими нечищеными сапогами позоришь всю дальневосточную милицию! Гнать его в шею!»

Вопрос Воронова обсуждать никому не хотелось. Разговор сам собой скомкался, и гости поспешили разойтись. После их ухода Рогов спросил:

— Зачем ты всем настроение испортил? Спор про шкурки надоел?

— Я хотел проверить: у меня одного поджилки тряслись от страха или Черный на всех подействовал, как удав на стадо кроликов. Батек, понятно, стоял ни жив ни мертв, а как с остальными?

— Я чувствовал себя неловко, но не до такой степени, чтобы в обморок упасть. Черный, кстати, в нашу сторону не смотрел. На фиг мы ему нужны вместе с нашим подполковником?

Воронов ничего не ответил.

Ночью он долго не мог уснуть, размышлял:

«Жернова крутились рядом со мной. Еще никогда в жизни я не стоял к ним так близко. Одно неверное движение, и тебя закрутит, расплющит и сотрет в порошок. Папа англичанки – босс пониже рангом, но все равно – небожитель. Если он даст мне щелбан, то я до самой Сибири лететь буду и очухаюсь только дома, без погон, с «волчьим билетом» вместо характеристики. Прав Рог, не стоит это архивное дело ворошить! Заподозрит англичанка, что я под нее копаю, пожалуется папе, и мне хана! Никто не поможет, никто перед партийной властью за меня не заступится. К черту этого Долматова! Сидит – и пусть сидит! Я ради него рисковать не буду».

В коридоре послышались голоса. Этой ночью не одному Виктору не спалось.

«Но как же истина по Делу? – вернулся к размышлениям Воронов. – Пока мне ничего не угрожает, и я могу двигаться дальше. Сжечь Дело я всегда успею. От общежития до оврага с ручьем три шага. Сложил бумаги «домиком», поднес спичку, и все, нет больше Дела».