Книга Убийство в садовом домике, страница 83 – Геннадий Сорокин

— Если она его видела, то могла видеть его лицо и может его опознать.

— Она…

Кейль усилил натиск:

— Ваня! Что ты крутишься, как уж на сковородке? Ты же прекрасно понимаешь, что без ее скорректированных показаний мы не докажем вину Пономарева. В понедельник Агафонов начнет наступление по всем фронтам, но без Абызовой оно обречено на провал.

— Я не могу подтолкнуть ее к даче ложных показаний.

— Ах, вот в чем дело! – «изумился» Кейль. – Ты хочешь быть белым и пушистым, а грязь нам разгребать? Почему же ты Окурку физической силой угрожал? Окурок что, не гражданин, чьи права защищены законом? С Окурком ты поступил, как того требовала обстановка, а перед Абызовой пасуешь? Ты хочешь быть в ее глазах принцем на белом коне, рыцарем без страха и упрека? Но не получится, друг мой! От ассенизатора разит дерьмом, а не цветочными ароматами весеннего луга. Ассенизатор не работает в белых перчатках и не боится грязи, потому что знает: если он не будет выкачивать дерьмо из общественных туалетов, то в этом дерьме все погрязнут. Все станут ассенизаторами, а не он один. Ты добровольно пошел в милицию, значит, согласился быть ассенизатором, чистильщиком общества от накипи и грязи. Если ты не сможешь убедить Абызову дать нужные показания, то Пономарев останется безнаказанным. Будет пить водку на новом участке да посмеиваться над нами, неумехами. Ах да! Абызова, она ведь черт знает что может о тебе подумать! Вот ведь трагедия, ни один Шекспир не опишет! Запомни, Ваня: если ты хочешь встретиться с женщиной второй раз, то будь таким, какой ты есть, чтобы она не разочаровалась в своих ожиданиях. Ты – сотрудник уголовного розыска, а не преподаватель бальных танцев. Не надо скрывать свою сущность. Я помню, с каким состраданием Абызова посмотрела на тебя, перепачканного грязью, с порванной штаниной. Ты для нее изначально мент, и этим все сказано. У нас нет выбора. Или Абызова опознает Пономарева, или преступник останется на свободе, а родственники убитого Фурмана будут недоумевать: по телевизору следователь Знаменский^[2] шутя преступления раскрывает, а наши менты ничего не могут! У Фурмана остались сын и дочь. Сыну семнадцать лет. Скоро в армию, а пофорсить напоследок будет не в чем. Дочка Фурмана новое платье не наденет, будет старье донашивать, пока не вырастет из него. Мы одеть и обуть детей Фурмана не сможем, так давай хоть за смерть отца отомстим! Не дадим убийце глумиться над детьми, оставшимися без кормильца.

— Я не знаю…

— Ваня! – не дал развиться сомнениям Кейль. – Поверь, Абызова пойдет тебе навстречу. Она уже пошла: вспомнила про фонарик. И про то, что видела убийцу, вспомнит. Если у тебя есть твердое внутреннее убеждение, что убийца – это Пономарев, то Абызова сама поверит, что видела его, а не кого-то другого.

Кейль пододвинул к Абрамову телефон.

— Звони! Договаривайся о встрече.

У Ивана не осталось времени на размышления. Кейль действовал так быстро, что он не успел опомниться, как набрал номер телефона Абызовой.

— Светлана Николаевна? Да, я…

«Стоило услышать голос Абызовой, как у Вани лицо изменилось, – ехидно подумал Кейль, украдкой наблюдая за Абрамовым. – Куда только делись строгие моральные принципы! Еще вчера он презирал развратных женщин с сигаретой в руке, а сегодня сгорает от нетерпения, чтобы с одной из них еще раз встретиться».