Книга Убийство в садовом домике, страница 82 – Геннадий Сорокин

Жена Агафонова позвала мужчин к столу, не дав диспуту перейти в новую фазу. Больше они к обсуждаемому вопросу не возвращались.

Пока Агафонов выслушивал пространные лекции бывшего преподавателя философии, Кейль обрабатывал Абрамова.

— Спору нет, убийство Фурмана раскрыл ты! – сказал он. – Но что толку с того, что мы знаем имя убийцы? Суд не примет наши доказательства, прокурор не подпишет обвинительное заключение. Что мы имеем на данный момент? Ничего существенного, только косвенные доказательства его причастности к убийству.

Кейль действовал по давно отработанной методике: «Тезис-антитезис-синтез». Вначале уместная лесть, повышающая самооценку сотрудника, потом описание преград, перечеркивающих его заслуги (и Кейль, и Агафонов еще до выступления Абрамова на оперативном совещании догадались, кто совершил убийство, но решили отдать пальму первенства Абрамову). Синтезом рассуждений Кейля должно было стать стремление Абрамова вернуть статус-кво.

— Давай разберем наши доказательства и посмотрим, что получится, – продолжил Кейль. – У нас есть окурок, который мог бросить в огороде Пономарев. Почему «мог», а «не бросил»? Да потому, что не он один курит папиросы прокопьевской табачной фабрики. На гильзе папиросы один залом? Ну и что с того? Почти все курильщики один раз защепляют гильзу. Это Палицын эстетствует, делает два залома, а девяносто процентов любителей папирос – только один. Окурок в комплексе с другими доказательствами – ценнейшая улика. Сам по себе он говорит только о том, что некто бросил его с крыльца домику Фурманов в огород. Все, больше он ни о чем не говорит. Этим некто мог быть кто угодно: ты, я, Симонов или еще сто тысяч мужиков из нашего города. Ты хочешь возразить? Ах да, ты же не куришь! Но кто бы мог помешать тебе подобрать окурок на улице и бросить его в огород, чтобы сбить нас со следа? Никто. С окурком все понятно? Теперь поговорим об одежде и обуви, которые Пономарев сжег в бане. Сжег, и что с того? Он же не чужие вещи в топку запихал, а свои. Посмотрел на ботинки, счел, что они порвались, и сжег их. Могло так быть? Могло. Еще что? У него в субботу не было грязной одежды? А почему она должна была быть? Может быть, он привык копаться в земле, одетый как франт. Что остается? Мотив преступления и Абызова, которая видела человека с фонариком. Кого она видела? Неизвестно. Некто шел из лога вверх, ну и что с того? Юриспруденция не терпит предположений. Или ты доказал вину человека, или оставь свои обвинения при себе.

— Только у него был мотив… – начал Абрамов.

Но Кейль тут же перебил его:

— Ты, Ваня, возьми на досуге в ведомственной библиотеке учебник криминалистики и почитай раздел, посвященный раскрытию и расследованию преступлений. Мотив – это обоснование преступного деяния установленного лица, а у нас его нет.

— Как нет! – не мог согласиться с такой постановкой вопроса Абрамов. – Понятно же, что, кроме Пономарева, никто не мог размозжить голову Фурману. Не Маслова же топором в домике махала!

— Это, друг мой, бабушка надвое сказала. Представь, что Маслова, Абызова и Палицын сговорились и вешают нам лапшу на уши. Представь, что Абызова не видела человека с фонариком, а выдумала его, чтобы выгородить свою подругу. Как тогда?

— Она видела его, – убежденно сказал Абрамов.