Книга Между двух войн, страница 152 – Геннадий Сорокин

— Надо бы молитву прочитать за упокой души, да только души у этого упыря не было, так что и читать ничего не будем! – сказал старик Матвей. – Это тебе, Юра, вместо венка погребального!

Говенько бросил в могилу докуренную папироску, отер губы.

— Ну что, начали?

Они в две лопаты забросали могилу землей, сровняли холмик, сверху положили начавшую гнить картофельную ботву. Вернулись в дом. Сели за стол. Старики выпили. Василий сжег документы Сивоконя в печке, спросил:

— Его не будут искать?

— Он беглец! – пожевывая капусту, ответил старик Матвей. – Человек без роду и племени. Волк-одиночка. Кто его будет искать? Как только он приехал, я сразу почуял неладное, понял, что он в бегах: ответа на пароль не знал, проверку на простейшие вопросы не прошел. Он должен был сказать, что у его матери были зеленые глаза, а он стал меня убеждать, что карие. Мне, честно говоря, плевать на их бандеровские игры. Я давно отошел от дел, а он об этом не знал и приехал ко мне, как разведчик Зорге на конспиративную квартиру.

Я тебе, Вася, вот что скажу: с меня эта дурь про самостийную Украину еще в лагере слетела. Мои дружки по воле, кто от срока отвертелся, за восемь лет мне ни одной посылочки не послали, ни одной пачки махорки в зону не загнали. Спрашивается почему? В западноукраинских бригадах кучеряво жили, сало лопали, на денежные переводы хороший табак покупали, хлеб каждый день кушали. Меня же для перевоспитания в самом начале срока поставили в русскую бригаду. Из Львова подпольщики переслали маляву, велели заняться пропагандой, бунт в лагере готовить. Прикинь, они там, во Львове, жируют, на награбленные рубли деликатесами объедаются, а я, значит, голодный, должен бунт подготавливать, чтобы меня лагерное начальство к стенке поставило? Спасибо твоему деду, выручил, не дал загнуться в голодный год.

Старик Матвей налил Дерсу Узала полную рюмку, выпил за его здоровье.

— Юра меня, наверное, за дешевого фраера принял. Замочки у чемодана жиром смазал, пылью покрыл и поехал в город деньгами сорить. Я открыл его чемодан, глянул, а там… Матерь Божия! Доллары, золотишко, деньги.

Хозяин сгреб посуду в сторону, расчистил половину стола. Принес из комнаты пояс Сивоконя, выложил его содержимое перед гостями.

— Как договаривались! – сказал Говенько. – Доллары и золото – мои, деньги – пополам.

Дерсу Узала с внуком согласно кивнули.

Разделив награбленное, старик Матвей достал из подарочной коробочки серьги старинной работы.

— Штучная вещь! – сказал он, любуясь сверканием драгоценных камней. – Ян Сивоконь эти серьги у одной еврейки из ушей вырвал перед тем, как ее на расстрел отправить. Сейчас они стоят тысяч пять, не меньше. Держи, Вася, дарю. Заслужил!

Внук Дерсу Узалы смутился, покраснел, уложил серьги назад в коробочку, спрятал во внутренний карман.

— Будешь жениться – невесте подаришь! – засмеялся Говенько.

Старик Матвей был прижимистым мужиком, но расчетливым, умеющим смотреть на перспективу. Продать серьги или заложить их в ломбарде было делом хлопотным и рискованным. Покупатель или приемщик в ломбарде могли донести в милицию, что появился некий старик с серьгами, на которые честным трудом за всю жизнь не заработаешь. После убийства Сивоконя финансовый вопрос был для старика Матвея решен, вот он и надумал расщедриться, а заодно избавиться от приметной улики.