Книга Смерть ранним утром, страница 78 – Геннадий Сорокин

Как-то два уголовника украинской национальности решили переметнуться во вражеский лагерь и стать бандеровцами. Такой измены в зоне не прощали. Обоих ренегатов на другой день нашли зарезанными на лесопилке в промзоне. Сиплый, осмотрев трупы, сказал, что «ребятки повздорили из-за пайки хлеба и порезали друг друга сами». Тут же нашлись свидетели, которые лично видели обоюдную поножовщину. Начальника лагеря такой расклад устроил, и он доложил в областное управление МВД о бытовом конфликте, закончившемся смертельным исходом.

«Никакой политики! — заверил руководство Грищенко. — Я провел расследование. У меня есть свидетели. Эти осужденные не поделили хлеб, украденный в столовой».

После прибытия в лагерь очередного этапа офицеры колонии проводили совещание, на котором решали, в какую бригаду отправить осужденного: к националистам или к уголовникам. Личное дело осужденного Василия Дацюка заинтересовало их особо. Они вызвали новичка в штаб.

— Слышь, Дацюк, — сказал один из офицеров, — ты за что такой срок схлопотал? Тебе по уму должны были условно дать, а ты к нам попал. Признавайся, что натворил? Судью на три буквы послал или в зале суда голый зад всей честной компании показал?

— Погоди! — перебил его другой офицер. — Куда его девать будем? Он уголовник, а родился в Виннице. Ни то ни се, ни рыба ни мясо. Слышь, Дацюк, ты кто по нации?

— Отец — украинец, а мать — русская, — ответил Василий.

— Тьфу ты, мать его! — выругался начальник штаба колонии капитан Остроухов. — Лучше бы тебя свинья под забором родила, все понятнее было бы. Пошел бы в свинарник на хоздвор хрюкать, и делу конец!

Офицеры засмеялись. Василий подобострастно улыбался. Он уже знал, что возражать лагерному начальству смертельно опасно. Дацюк не был ни матерым уголовником, ни известным националистом, так что его удел был молчать и ждать, какое решение примут в штабе.

— Направь его в отстойник, — распорядился Остроухов. — Вечером пускай с ним Сиплый поговорит и скажет, куда его определить.

Отстойником были отдельные камеры, где новичков содержали перед тем, как выпустить в зону.

Вечером, после скудного ужина, к Дацюку зашел немолодой, потрепанный жизнью мужчина в новенькой лагерной робе, чистой, отутюженной. По здешним меркам это означало, что незнакомец принадлежит к элите осужденных: он был или вором в законе, или неформальным лидером бандеровцев. Сапоги у вечернего гостя были кирзовые, начищенные до блеска. В зубах он держал папироску, а не самокрутку с махоркой.

Осмотрев Дацюка с ног до головы, незнакомец выплюнул недокуренную папиросу на пол и спросил сиплым голосом:

— Ты кто такой? Как в зону попал?

У Николая Сиплого был действительно сиплый голос — следствие вовремя не залеченного сифилиса. По этой же причине он уже несколько лет не интересовался женщинами. Импотенция — страшная штука, когда ты на воле, а в местах лишения свободы она больших неудобств не доставляет.

Сиплый допрашивал Дацюка до поздней ночи. К удивлению Василия, вечернему гостю охранники принесли кружку дымящегося чифиря, изготовленного по высшему разряду: пачка черного грузинского чая на кружку кипятка. Отпивая чифирь крохотными глоточками, Сиплый курил папиросу за папиросой и задавал вопрос за вопросом.

— Кем твой отец работал? Сапожником? Кого из его артели ты знаешь? А-а-а, понятно. Ты еще совсем мальцом был и друзей отца не знаешь. В какую школу ты ходил? Кто был ее директором?