Книга Кто шепчет в темноте?, страница 46 – Джон Диксон Карр

— В таком случае, что же?

— Можете мысленно вернуться в дни накануне смерти Ховарда Брука?

— Могу.

— Этот юноша, Пьер Фреснак, жил со своими родителями в каменном фермерском доме у дороги между Шартром и Ле-Маном. Необходимо отметить, что его спальня находилась под самой крышей над тремя лестничными пролетами.

— И что же?

— Несколько дней Пьер Фреснак был болен, его мучила слабость, он был не в себе. И он не осмелился – поскольку сам не понимал и считал все это просто приснившимся кошмаром – ничего никому рассказать. Как и все молодые люди, он опасался, что ему попадет за то, в чем он не виноват. И потому он просто обмотал шею шарфом и не обмолвился никому ни словечком.

Он решил, это был сон, когда видел из ночи в ночь белое лицо, парившее за его окном под крышей. Он решил, это был сон, когда видел, как тело обретает очертания в нескольких метрах над землей, и чувствовал, как, немея, слабеют разум и мышцы, – так слабеет свет лампы, когда прикручиваешь фитиль. И это его отец в конце концов сдернул с него шарф. И тогда обнаружились отметины от острых зубов на шее в том месте, где пустили кровь.

В наступившей тишине Майлз Хаммонд с каким-то диким напряжением ждал, что сейчас кто-нибудь засмеется.

Он ждал, чтобы кто-то расколол эту пустоту. Он ждал, что Риго запрокинет голову и хмыкнет так, что покажется его золотой зуб. Он ждал гаргантюанского хохота доктора Фелла. Однако ничего не произошло. Никто даже не улыбнулся и не спросил, как ему такая шутка. Но от чего он впал в ступор, что вызвало у него подобие паралича, так это произнесенные этим веским и ровным тоном полицейского протокола слова: «Отметины от острых зубов на шее в том месте, где пустили кровь».

Майлз услышал собственный голос, словно издалека:

— Вы спятили?

— Нет.

— Вы хотите сказать…

— Да, – произнес профессор Риго. – Я говорю о вампире. Я имею в виду неупокоенного. Я имею в виду опустошителя тел и истребителя душ.

Белое лицо, парившее в воздухе за его окном под крышей.

Белое лицо, парившее в воздухе за его окном под крышей…

Несмотря ни на что, Майлз не мог засмеяться. Он попытался, но звук застрял в горле.

— Добрый и простодушный мистер Ховард Брук, – продолжал профессор Риго, – ничего этого не понял. Он видел во всем лишь вульгарную интрижку между молодым деревенским парнем и женщиной постарше. Он был потрясен до самой глубины своей британской души. И просто был уверен, что от любой аморальной женщины можно откупиться деньгами. И потому…

— И потому?

— Он умер. Вот и все.

Профессор Риго с жаром замотал лысой головой. Он взял трость-клинок, сунул под мышку.

— Вчера вечером я пытался – увы, виновато мое дурацкое чувство юмора! – раздразнить вас загадкой. Факты я изложил верно, хотя и несколько уклончиво. Я сказал вам, что эта женщина не была в общепринятом смысле какой-либо преступницей. Я честно сказал вам, что в повседневной жизни она деликатная, даже стыдливая.

Однако это неприменимо к ее душе, с которой она ничего не может поделать, как я ничего не могу поделать со своей жадностью или любознательностью. Это неприменимо к душе, способной покидать тело в состоянии транса или во сне и принимать видимую глазом форму. Эта душа, как и белое лицо за высоким окном, кормится, вытягивая жизнь из крови живущих.