Книга Тени южной ночи, страница 126 – Татьяна Устинова

Крохотным воробьиным языком так называемая собака лизала Мане лицо и пальцы. Время от времени она переставала лизать, запрокидывала голову, отчего сзади на черепе собирались мелкие морщинистые складки, и смотрела Мане в лицо, замерев.

— Дим, она поправляется! Ты понимаешь?

— Отчасти.

— Димка, она такая молодец!.. Она прорвалась из кольца блокады! И осталась жива!

— Что ты станешь с ней делать, Маня?

На такой глупый вопрос писательница даже отвечать не стала.

— Подержи одну секундочку, только осторожненько! Я телефон возьму, сфотографирую! Мы потом будем сравнивать, какой она была — и какой стала. И хохотать, и ужасаться!

И Маня сунула существо ему в ладони. Непроизвольно он взял.

Оно показалось ему очень горячим, словно температурным. Прохладными были только бумажки ушей и бечевка хвоста. Тонкие, как у рыбы, ребра ходили под кожей. Оно судорожно, верхом, дышало.

Майор испуганно прижал существо к футболке, опасаясь, что оно может как-то… сломаться у него в руках.

— Ты разве собака? — спросил майор, стараясь не разнюниться. — Ты же… непонятно кто.

Тут это самое непонятно кто неизвестно почему стало царапаться, словно намереваясь забраться ему на плечо.

Не понимая, что нужно, он подставил ладонь под костистый невесомый зад, приподнял, и Лидочка нервно лизнула майора в нос.

…Да чтоб вы все провалились к чертовой бабушке!.. Не нужно лезть к нему, лизать в нос, преданно заглядывать в глаза!.. Он терпеть не может маленьких собак, они все склочные, брехливые, трясущиеся! Он офицер, взрослый мужик, он вовсе не писательница Марина Покровская, с ее фантазиями и бурными проявлениями чувств!..

Когда писательница, с ее фантазиями и проявлениями, вернулась, майор сидел на колченогом стуле, прижимая крохотную собаку к щеке и закрыв глаза.

Та самозабвенно лизала ему лицо.

Маня постояла секунду в дверях, ничего не стала фотографировать и тихонько вышла, оставив их одних.

— Вот такие-то дела, — сказала она Вольке, который ждал в коридоре, очень строгий и серьезный, готовый ко всему.

Хлопнула дверь, и доктор Пушкин громко заговорил издалека:

— Писательница нарисовалась! Очухалась? Как твое горло?

— Я и забыла про него.

— Что такое с тобой, писательница? На бал, что ль, собралась?

— Новое платье купила! Знаменитый модельер пошил!..

— Медаль ему на грудь, модельеру, и благодарность в приказе!.. А твой где? Как это он тебя одну шастать отпускает?! Если б я был твой муж, глаз бы с тебя не спустил!..

— Мы вместе пришли! Он там… у Лидочки.

— Боец она, Лидочка эта твоя! Выжила, и, удивительное дело, после такой дистрофии даже без системных изменений! Печень в порядке, почки в порядке, сердце отличное! Кормить хорошо и гулять побольше, вот и вся недолга.

Пушкин подошел вплотную, придирчиво осмотрел Маню с головы до ног, задержался взглядом на шее, фыркнул носом и покрутил головой.

— Хороша! — заключил он и уселся за стол. — Коленку полечи, писательница, как врач тебе говорю. Пока молодая, нога просто ныть будет, а потом, к старости, начнешь всерьез хромать, оно тебе надо! Собаку сегодня не отдам, пусть еще пару ночей в стационаре поночует, для контроля. Или ты зачем явилась?

Из стационара вышел Раневский с собакой, которая лежала у него в выемке между плечом и шеей и старательно лизала ему ухо. Он держал ее правой рукой, а левой страховал, чтоб не упала.