Книга Тени южной ночи, страница 125 – Татьяна Устинова

— Подкрался, подслушал, проник! Тебе бы романы писать.

— Зачем-то нужно было забрать из дома старые фотографии, — заключила Маня. — И до того это было важно, что даже мое присутствие не остановило! Вряд ли Толян с Натальей хранили свои семейные фотографии в… цифре! В «облаке», или где сейчас все хранят! Скорее всего, они были только в домашнем архиве, ведь он настоящую жену никогда не показывал этим, как они называются… подписчикам, скрывал от всех! Дим, ну ведь так получается, да?

Он пожал плечами.

Маня продолжала рассуждать:

— У кого еще могут быть старые фотографии Истоминых?

— У вдовы Звягина, лучшего друга, — подсказал майор.

— У доктора Пушкина, — подхватила Маня. — Он их всех знал.

Раневский на этот раз не стал пожимать плечами, зато сказал:

— Логично.

— Бежим, Димка.

— Далеко?

— К Пушкину! Вдову нужно искать, мы же не знаем, где она, а доктор наверняка на месте.

В ветеринарную клинику они ворвались, как всегда, со служебного входа, и медсестра Настя, не признав, поднялась навстречу и очень строго спросила, что им нужно, — и с собаками только через приемную!

— Настя, это мы, — громко заговорила Маня. — Василий Иванович на месте?..

— Господи, — пробормотала медсестра в изумлении и сделала большие глаза, — что это с вами случилось?..

Маня моментально поняла вопрос, еще бы!..

— Новое платье! — И она покрутилась немного в тесном и темноватом коридоре ветклиники, пахнущей дезинфекцией и зверями. — Со мной случилось новое потрясающее платье!

— Вообще плюс вайб! Чиназес!.. Как из ТикТока!.. А раньше так кринжово было!..

— Это на каком языке? — мрачно поинтересовался майор Раневский у писательницы Покровской.

Та махнула рукой и перевела:

— Настя говорит, что я выгляжу очень модно и молодежно, а раньше выглядела неприлично.

— Да ладно, — поразился майор.

— Сто пудов, — подтвердила Настя. — Я Василия Ивановича позову, он на приеме! А вы, может, к собачке пока пройдете? Хотя в таком платье, конечно… вдруг собачку на вас вырвет?..

Но Маня, разумеется, устремилась «к собачке», позабыв обо всем на свете.

Майор решил, что заходить в собачий изолятор ни за что не станет, просто постоит на пороге.

Как Маня боялась зайти в дом, где произошло убийство, так и Раневский боялся зайти в помещение, где мыкалось непонятное существо, вызывавшее у него брезгливую жалость, и брезгливости было гораздо больше, чем жалости.

Существо стояло в клетке — видимо, поднялось, заслышав Манин голос, — и Раневский в очередной раз поразился, что оно такое крохотное, с его ладонь. Оно стояло на тонких, как спички, ногах, лысый хвост вилял быстро-быстро, словно крутилась в воздухе черная бечевка. Костистый череп тыкался в прутья решетки, но все же не пролезал наружу.

— Ты моя хорошая, Лидочка! — вскричала Маня. — Как я рада тебя видеть, и ты тоже рада, я понимаю, понимаю! Насть, можно я ее подержу?

— Можно. Она уже и ест сама, и… остальное все тоже сама. От капельницы отключили, перевели на обычный корм, ну, только повышенной калорийности. Скоро можно будет забирать!

Очень осторожно и бережно Маня достала существо из клетки и прижала к себе, к своему необыкновенному платью.

— Ты моя хорошая, храбрая собака, — приговаривала Маня, одним пальцем поглаживая храбрую собаку по голове. Рукой ее нельзя было гладить, можно было только накрыть всю, целиком. — Ты почти поправилась, моя дорогая!.. Ты не сдалась, ты старалась.