Книга Тени южной ночи, страница 118 – Татьяна Устинова

Дело дошло до того, что, оставшись в одиночестве, Маня забрала к себе на кровать подушку, на которой он спал, и время от времени нюхала ее, закрывая от умиления глаза.

От подушки пахло его одеколоном и немного сигаретами — почему-то он стеснялся курить и курил, только когда его никто не видел.

Но Маня видела!..

Она воображала о нем разное, улыбаясь и жмурясь, и тут он позвонил.

Как знал.

Впрочем, наверняка он знал.

— Здравствуй, страна героев, страна писателей, страна ученых!

— Там не писателей, — поправила Маня, наслаждаясь, — а мечтателей.

— Мне больше нравится писателей.

— И мне.

— Вот скажи мне, писатель, каковы твои творческие планы?

— А что?

— А то, что мне нужно работать, но хочется сходить с тобой на свидание.

Маня продолжала наслаждаться.

— Но если ты бросишь работу, тебя уволят?

— Как пить дать.

— А что ты станешь делать без работы?

Он подумал секунду.

— Пойду в стриптизеры. Гражданка Пахомова Паулина вернется в эскорт, а я подамся в стриптиз.

— А у тебя есть к этому делу склонность?

— Пока нет, но я уверен, ее можно развить. Не бог весть какое искусство.

— Ну, тогда я стану постоянной клиенткой и буду заказывать у тебя… как это называется? Приватный танец?

— Маня, хорош, закончили.

— Да, да, — спохватилась писательница. Он же не знает, что она ночью нюхала его подушку! — Тогда иди на работу, а свидание побоку.

— Тогда меня бросит любимая женщина.

— То есть я, — уточнила Маня. Ей очень хотелось таких уточнений.

— То есть ты, — согласился он. — Короче, так. Встречаемся возле вождя и поедем посмотрим место второго убийства. Я там не был, и смотреть там особо нечего, времени прошло много. Но мало ли…

Маня с восторгом согласилась встречаться «возле вождя», но тут ее пронзила ужасная мысль о том, что новое платье так и не куплено! А во всем остальном Димка ее уже видел!..

Она прекрасно понимала, что он обыкновенный мужчина и вообще не видит никакого платья, а видит ее, Маню, и она ему нравится — или не нравится! — но он и понятия не имеет, какое во всем этом деле имеет значение платье.

Но Мане очень хотелось ему нравиться, просто непреодолимо хотелось. Что-то в этом было от ее студенческих и школьных поражений, когда ее не приглашали на танец или на свидание, что-то от тяжелых времен, когда она только и делала что работала, и в этом, а вовсе не в платьях, было единственное спасение, что-то от бедолаги Алекса, который был занят исключительно собой и судьбами мира, и, если б его спросили, брюнетка Маня или блондинка, он вряд ли ответил бы.

Короче говоря, новое платье требовалось отчаянно и — хуже того! — сию секунду.

Маня перебрала вешалки в гардеробе: все уже было, и все совсем неинтересное, так ей сгоряча показалось, даже любимый льняной костюмчик выглядел каким-то дурацким.

Она, пыхтя, натянула джинсы — жарко, джинсы едва налезли! — и белую рубаху с вышитой божьей коровкой.

И посмотрелась в зеркало с отвращением.

— Коровка, но не божья, — так она себя оценила, и Волька посмотрел на нее с недоумением.

Может, правы та дурочка Лера с ее деятельной мамашей и вчерашние гарпии из райского сада? Нужно постоянно и неустанно худеть, видеть в этом цель и смысл жизни, посвящать этому все свое время, былое и думы?

Взяв Вольку на поводок, она выскочила в холл «Лермонтовских ванн» и остановилась, словно все та же коза перед новыми воротами.