Книга Комната с загадкой, страница 27 – Валерий Шарапов

— Ни боже мой. Он, он. И без лица, кажись, заметный. И прикинут модно, и отворачиваться будешь – заметишь.

— Что ж он у вас там делал?

— То же, что и все, – играл, профукивал до нитки.

— И тебе тоже?

— Ну а как без этого, если лох сам в руки идет?

— Имя, само собой, не знаешь.

— А вот представь, знаю. Слышал, шмара одна его Гариком звала, стало быть, Игорь, Гоша – пес его ведает. Фамилию, конечно, не знаю, там не принято про фамилию спрашивать. Сыграли и разбежались.

Шли они по дороге, шли и уперлись в развилку. В одну сторону лежала дорога к гладковскому дому, в другую – к обители Пожарских, и если пройти чуть подальше, то к фабричному общежитию, где наверняка коротал вечерок Пельмень, покуривая и что-то паяя.

Колька колебался. Дома пусто, скучно. Сиди да в потолок пялься. Наверняка еще тетю Таню не выписали, а рамку он только ей вручит, лично в руки… Пойти к Ольге?

Она занята, да и Вера, ее мать, скорее всего, злая как черт – она из тех, что любят, когда муж всегда у ноги, а Сергей Павлович вон, трудится. Куда ж податься?

Яшка, баламут порядочный, был парень добрый, внимательный и сообразительный, тотчас уловил колебания товарища, безошибочно сопоставил фактики – прежде всего наличие на Колькиной физиономии особо угрюмого выражения, поиски их со Светкой для вручения двух «лишних» билетиков в киношку. И изложил дело прямо:

— Ты как, совсем поправился? Тогда имеется литров пять «жигулей», вязанка тарани и, по желанию, кой-что покрепче… Ходу?

И почему-то колебания Кольки как рукой сняло. В конце концов, если его никто нигде не ждет, то что, больше всех надо? Ну не хочет Гладкова по-человечески, чаю попить или в кино пойти, что ему, как красной девице, сидеть дома да слезки утирать кулачками? Ждать, пока позвать соизволят?

На нервах от происшедшего, да и от обиды на Ольгу, перспектива попить пивка в компании холостяжника представилась радужной, как пятно от бензина на весенней луже. Жизнь вольная, свободная и без женского вмешательства вдруг обернулась самой светлой стороной, без единого темного пятна. И Колька сказал:

— Айда. Буханку только прихватим.

— Да что ты, не к чужим идешь.

— Не-не, с пустыми руками не дело.

— Закрыто уже везде, – напомнил Анчутка, – пошли, пошли, чего вола пинать.

«Нечего бегать дурацким ишаком: работа – Ольга – дом, – думал Колька, с каждым шагом ощущая, как жить становится лучше и веселее, – пора с накатанной свернуть. Человек имеет право на отдых».

Андрюха Пельмень тоже обрадовался до невозможности, то есть до того, что отложил паяльник и с размаху огрел Кольку по спине.

— А! Сволочь, пришел в себя, а к друзьям глаз не кажешь.

— Он исправился, – доложил Анчутка, – давай, мечи на стол, что имеется.

— Момент, – Андрюха нырнул под койку, чем-то зазвенел, загремел, из какого-то тайного погребца за семью печатями извлек банку, окутанную, как фатой, светлой росой.

— Сядь, – скомандовал Анчутка, а сам стал раскладывать на столе свежий номер фабричной многотиражки, и уж совсем было собрался оторвать голову лещу, как Колька остановил:

— Погоди-погоди, а что это еще за положительный товарищ? – и развернул лист к себе.

На первой полосе неумело скалился, изображая широкую улыбку, тот, кто сейчас протирал газетами стаканы, и немедленно забурчал: