Книга След на мокром асфальте, страница 99 – Валерий Шарапов

— Ай-ай-ай. Как не стыдно врать.

— Я разрядник, – нашелся Колька, – завтра на соревнования, я с ними за компанию.

Но Тихонова продолжила выговаривать, причем именно Анчутке, весело крикнула:

— Все равно врун! Да еще и ворюга. Что, думаешь, мужнин одеколон не узнаю? Хлебнул? Признавайся.

Анчутка кивнул, уронив покаянно голову.

— Фи. А еще пионер. Пионер?

— Да!

Физиономия Мурочки скривилась, потом вдруг вытянулась, красные губы сжались в нитку, она, уже не стесняясь, процедила:

— Пионеры! В каждой бочке затычки! Лгуны! Вас стрелять надо, вы заразительны. Вы появляетесь – и начинается беснование. Обескровили землю, могилы предков уничтожили, кресты посносили – и все враньем!.. Ты, спортсмен, – обратилась она к Кольке, – это ищешь?

Не глядя, протянула руку, и из-за входной двери, той самой, которую они так осторожно распахнули не более получаса назад, извлекла… черный портфель. Издевательски сверкала пряжка.

Пельмень дернулся, как от удара. Колька глянул на него с укоризной, но ничего не сказал, лишь лицо опустил, чтобы глаз видно не было: «И так тошно, а тут баба со своей говорильней. И что несет – сама не знает. Что тянет? Чего добивается? Змея, стерва, шлюха…»

Вдруг – ужас – ручка входной двери скрипнула, кто-то вошел в дом. Прежде чем мозг скомандовал отбой, Колька крикнул:

— Санька, шухер! – и постыдно зажмурился, ожидая, что вот и конец.

Но не последовало ни выстрела, ни криков, ни погонь.

Мурочка легко, струйкой дымной сдвинулась за притолоку, уйдя из дверного проема, и спокойно, с полным хладнокровием ожидала, что будет дальше. Шаги послышались по коридору, не легкие Санькины, тяжелые мужские. Прежде чем войти, пришелец тихо спросил:

— Мария Антоновна, позволите?

Ах, как разгладилась, подобрела Мурочкина злая физия, прищуренные глаза распахнулись, чуть не с обожанием она промурлыкала:

— Конечно!

* * *

Разумеется, не к мужу она обращалась.

В гостиную вошел, шутливо держа руки вверх, военврач Золотницкий, Владимир Алексеевич. Благожелательно осмотрев общество, спросил:

— Я не вовремя?

Как бы ни были натянуты нервы Кольки, как бы ни застили глаза ненависть и страх за своих, но он не мог не увидеть и не удивиться, как моментально изменились и сама Мурочка, и ее поведение.

Снова жеманная дуреха стояла, держа пистолет, как найденную змею. Лицо у нее все светилось изнутри, глаза горели, губки, только-только вытянутые в струнку, вновь набухли бутонами. Она, взмахнув ресницами, накатила на Золотницкого, как волна до берега, лепеча и воркуя, как голубка:

— Как можно! Вы – да не вовремя?

— Подождите, – не без брезгливости отстранил он ее, – что тут происходит? Молодой человек, похоже, пострадал?

Совершенно не беспокоясь, военврач повернулся спиной и к Мурочке, и к ее пистолету, приблизился, развернул перевязку Кольки, брезгливо отбросил грязную тряпку. Осмотрел Андрюхину рану. И снова бестрепетно открыв тыл дуре со стволом, покопался в одном из навесных шкафчиков, не глядя, нетерпеливо приказал:

— Подержите же.

К кому обращался – неясно. Колька шагнул было, но Тихонова напомнила – совсем другим голосом, кислым, скрипучим:

— Стой, где стоишь.

Золотницкий бросил:

— Глупости. Он может истечь кровью.

— Оставьте, они двужильные. Царапина.

Тут военврач ничего не сказал, только через плечо бросил взгляд – и Мурочка увяла, с покорностью приблизилась, чтобы помочь.