Книга След на мокром асфальте, страница 73 – Валерий Шарапов

— Что, зазноба твоя? Ничего себе орхидея.

Рома сунул ему еще пятерку:

— Бери, кровопийца, и немедленно скройся с глаз.

Босяк успокоил:

— Ушел, уже ушел, – и подмигнул. – Ни пуха!

Сахаров, пригладив отсутствующие волосы и поправив ворот белоснежной рубахи, пошел вниз по лестнице.

Оля Гладкова ждала его, непривычно робкая, моргая длинными ресницами, взирала бархатными огромными глазами так умоляюще, снизу вверх, – правда, недолго, лестница, к несчастью, быстро кончилась.

Ох, и хотелось хвост павлиний распустить, блеснуть обаянием – не может же такого быть, что всем Рома нравится, и лишь эта отдельно взятая красавица имеет совершенно иной вкус. Правда, тут же заныл нос – последнее, что было разбито грубияном Пожарским. И ребра, им же неоднократно намятые, напомнили о том, что эта девушка связана иными обязательствами, причем кулаки у этих «обязательств» здоровые и отлично развитая мускулатура. К тому же Пожарский имеет дурное обыкновение: сначала шею намылить и лишь потом разбираться, что к чему.

Рома давно уж довольствовался дружбой и интеллигентными разговорами. Он был хотя и прохиндей, но читать любил. К тому же выяснилось – случайно, разумеется, – что старшая пионервожатая Гладкова испытывает тайную слабость к идеологически невыдержанным творениям Пастернака, Ахматовой, Северянина, а Цукер их не просто любил, но и многое знал наизусть, и даже декламировал изрядно, а Оля – отличный, внимательный слушатель. В общем, пусть так, да получалось общаться, не забывая держать пионерскую дистанцию. Рома ждал момента, чтобы пустить в ход главный козырь: у него ловко получалось петь «под Вертинского». Может, сейчас? Гитара – вот она, на стене, только руку протяни.

Не до Вертинского было Ольге. Выглядела она такой несчастной, так по-детски выставила перед собой какие-то покоцанные, давно убитые босоножки, что Цукер подавил вздох:

— Где у нас с вами не в порядке?

— Вот… каблучки бы.

Рома, взяв одну босоножку, повертел в руках, и удивился.

— Это у вас Парижик, однако! Присядьте-ка.

Ольга послушно заняла единственный табурет, Цукер, опустившись на колено, ловко снял с маленькой ножки «лодочку» и не менее сноровисто оправил это сокровище в несколько потускневшее, кожаное золото. Вынес вердикт:

— Вам ужасно пойдет.

Оля, чуть покраснев, спросила:

— Сможете починить?

— А как же! – Он уже пристраивал вторую босоножку, как бы невзначай. – Эх, Франция, Франция… видели бы вы Французский бульвар в Одессе. Тут, в столице, совсем не то.

— Перестаньте, – раздраженно потребовала она. – Что за хуторская привычка у вас – то, не то, в Москве черт знает, что! Заладили! Ехали бы к себе, чего тут ошиваться?

— Если я уеду, то буду по Москве тосковать, – вздохнул Цукер, – и по вам.

— Вот уж это совершенно ни к чему. Оставьте!

Оля сбросила с ноги его руку, точно надоедливое насекомое, резко поднялась – да так неловко, что задела верстак. Хлипкое сооружение пошатнулось, графин, который не закупорил впопыхах Федя, опрокинулся, на бок упала и покатилась склянка.

И вода, и йод, образовав жуткую смесь, щедро заливали драгоценный, с кровью вырванный плащ, поганя его чудесную золотистую поверхность.

Оля с горестным писком принялась поднимать склянки, Цукер крикнул:

— Руки прочь!

Сам, схватив плащ, попытался слить коричневую жижу, но она, дрянь такая, точно нарочно залилась в карман. Расстроенная Оля все совала ему ветошку, валявшуюся тут же, на верстаке, но стоило лишь раз промокнуть – и тряпка кончилась, сама стала грязнее некуда.