Книга След на мокром асфальте, страница 106 – Валерий Шарапов

— Понимаю, и все равно выбор у него был.

— Например?

— Вспомните: когда Петерсон стал наседать на вашего мужа, он спровоцировал свое отстранение.

— Ах, это, – Тихонова выпустила струйку дыма, – да, должна признать, что в Евгении Петровиче на удивление много неизведанного.

— Но жалко вам Ливанова, – улыбаясь, подчеркнул Сорокин.

— Не надо смеяться.

— Детка, другого пути вскрыть Петерсона не было, надо было чем-то пожертвовать.

— Понимаю, что не было. Ведь не было же? – Тихонова подняла взгляд с такой надеждой, ожидая лишь одного ответа: не было.

Сорокин мог бы сказать, что был, конечно, и другой выход, и не один. Но в работе контрразведчика надо думать не о людях, а о том, чтобы наверняка получить результат, необходимый для страны. Ради этого приходится жертвовать не только собой – что довольно просто, – но и близкими людьми. Но к чему воздух сотрясать?

— Кто он вам, детка? Если честно.

— Мы были помолвлены, – призналась она, спокойно, глядя прямо, без тени стыда, – давно, в Испании. Должны были уже обвенчаться, но его сбили над Барселоной в тридцать седьмом. Я была уверена, что он погиб. Родные тоже так думали. Потом поступило задание насчет Евгения Петровича. Да, товарищ капитан. Насчет мужа… что?

Сорокин твердо заверил, что и соответствующие вопросы будут подняты во всех аппаратах – и Михаила Васильича, и Николая Александровича, и Лазаря Моисеевича и, по возможности, даже Самого. И заметил:

— А вам, детка, пора в отставку.

— Что же мне там делать? – вяло спросила Мурочка.

— Книжки для деток писать. Повести и рассказы о Ленине.

Маша то ли обдумывала ответ, то ли подбирала слова, чтобы огрызнуться. В кабинет поскреблись, и проник в помещение Колька, полупрозрачный от счастья, красный от смущения.

— Тебе чего, полуночник? – спросил Сорокин.

Колька с решительным видом сделал несколько шагов, решительно же открыл рот, но в горле у него предательски пискнуло. И он, взрослый парень, пролепетал, точно нашкодивший первоклашка:

— Простите меня. Пожалуйста.

Николай Николаевич увидел, как по-бабьи собралось в кулачок породистое лицо Мурочки, как она зажала рот платком, точно деревенская старуха, поднялась порывисто, обняла Кольку, троекратно расцеловала. Сорокин втихую перевел дух: «Прощения Христа ради не попросила, хоть это хорошо. Горе с бабами. Домой, борщи варить! Разведчица…»

Внизу под окнами чуть слышно урчал мощный мотор. Товарищ Тихонов приехал за супругой.

* * *

В доме царила такая огромная радость, что и речи не было о том, чтобы сразу завалиться спать. Как на Новый год, только лучше. Мама, прильнув к отцу, то и дело принималась его тормошить, ощупывать, чтобы быть уверенной, что вот он, живой, рядом. Наташка, лошадь здоровая, взобравшись к папе на коленки, отказывалась слезать. На увещевания, что разговор «взрослый», заявила:

— Где не надо, я уши закрою.

Колька, сидя напротив, ел батю глазами, ловил каждое слово.

— Да, в целом, что вам рассказать? Случайно как-то вечером увидел этих двух, Петерсона и Ливанова, в парке ЦДСА. Уточек кормили. Сначала подумал, что показалось. Но потом был культпоход в Театр Советской Армии, и снова увидел их. Тут я не мог ошибиться: покупал программку, а Петерсон взял в гардеробе Ливановский плащ. Но как окончился спектакль, Вася как ни в чем не бывало в нем домой идет. В общем, я пошел и заявил.