Книга Не время умирать, страница 75 – Валерий Шарапов

— Предупреждал я тебя? Вот и не обижайся.

А сзади еще подбадривал Анчутка, то хлопая в ладоши, то прямо прутом, сорванным с куста:

— Шевели, шевели копытами, а то сейчас как дам по филею да рогам!

Еще чуть поодаль следовали безобразники постарше – трое, все помятые, но бодрые, судя по всему поправившие здоровье у пивной цистерны на станции. Гоготали, отпускали такие шутки, что у капитана уши покраснели.

Девчонка, пусть и тащилась за Пельменем и подгонялась хамом Яшкой, пыталась сохранять вид снисходительный и высокомерный, точно королева крови, ведомая плебсом на гильотину.

Сорокин скомандовал:

— А ну, стой, ать-два.

Ватага встала.

— Ба, знакомые все лица. Бутов, Онопко, Лисин. Так-то исправляетесь?

— По силам, – развязно подтвердил шорник Бутов.

— А чего сразу… – начал было вечно обиженный Онопко, недовольный тем, что получил разнос в связи с протоколом, хотя осмотрительно свинячил подальше от дома.

Лисин же отметил основное:

— Пьяных нет, гражданин капитан.

— Вы – рты свои прикрыли и в сторонку, в сторонку. Желаю прежде с молодежью поговорить.

Старшие подчинились, младшие остались. Пельмень, ничуть не смущаясь, как человек, ощущающий собственную правоту, стоял и ждал обещанного разговора. Анчутка только прут выкинул. Девчонка таращилась и хлопала глазами.

«Ничего не понял», – признался сам себе Николай Николаевич и начал с главного:

— Что происходит? Что за прилюдное аутодафе? Почему унижаете человеческое достоинство, да еще девушки?

Пельмень возмутился:

— Кто тут девушка? Вы гляньте на нее, гроб размалеванный! Как ее к пищевым продуктам допускают!

Образованный Анчутка поддержал:

— Неправильное сравнение допустили, товарищ капитан. Мы, напротив, пытаемся образумить товарища Милу, напомнить о правилах приличия, перестать оскорблять общественный порядок…

— Чем же она, позвольте узнать, его оскорбила?

— Да вы гляньте на нее, – предложил Рубцов, – что тут может быть неясно-то? Морда разрисованная, как у…

— Андрей, штрафану! – предупредил Сорокин. – Толком поясните смысл.

Андрюха принялся объяснять:

— Да просто все. Ей неоднократно говорено: хочешь морду марафетить – воля твоя, в собственной комнате и за закрытыми дверями.

— И тут мы патрулируем себе, – подхватил Яшка, – а эта несознательная Милка направляется куда-то… или откуда-то? Пес ее ведает. В раскрашенном, оскорбляющем девичье достоинство виде, к тому же во, – он, совершенно не смущаясь, обвел руками предмет своего возмущения, – прямо средь бела дня титьки наружу торчат! Да и принюхайтесь.

Он потянул своим острым носом, как бы приглашая обонять смесь духов и чего-то спиртного.

— А ей никак нельзя, она с катушек слетает.

Сорокин остановил, терпеливо уточнил вопрос:

— Ну это дела житейские, совершеннолетняя, паспорт имеет. Я про то, что у нее с лицом, – он обвел пальцем собственный единственный глаз, – вы что, ее били?

— Ах это. – Пельмень, гоготнув, достал видавший виды платок, плюнул на него, потянулся к лицу девицы – та прянула было в сторону, но он предостерег: – Но, не балуй. – И, проведя сначала под одним глазом, затем под другим, показал Николаю Николаевичу следы краски на ткани.

— Не фингалы это, краска размазанная. Пытался я ее у колонки умыть, но такая стойкая зараза…

Старшие, державшиеся на разумном отдалении, довольно заржали, но Анчутка наябедничал: