Книга Гром над пионерским лагерем, страница 71 – Валерий Шарапов

Сами мужики за Эйхе горой. Те же Яшка и Андрюха. Только Эйхе куркуль, никому (кроме Натальи) помогать не рвется, быть хорошим для всех, как Максим Максимович, не желает.

«Но это дела хозяйственные, а вот не этот ли товарищ Соньке мозги загаживает? Больше-то вроде некому, кроме него, тут никто не бывает? Видать, Наталья и Соньку сплавила в лагерь от греха, чтобы общались меньше?»

И еще один момент, такой же темный, как глаз Ильича на проклятом червонце: «Деньги откуда? На провода, пусть и бэ-у, на изоляторы? Жесть на крышу?»

И кстати, о деньгах. Улучив момент, Колька сунул Наталье конфискованные у ее дочки средства. Та, глянув, ахнула, удивилась с испугом:

— Откуда, Коля?!

— У Сони отобрал, — кратко сообщил он, — не надо бы вам ей такие деньги давать.

Наталья, что-то буркнув, спрятала червонец в карман.

…Нет, Колька честно собирался потолковать обо всем случившемся с Палычем. Ну просто его дома не было. Колька заскочил к Оле вручить гостинцы и апельсин, имея в виду просто за ручку подержать. Она ж, небось, после сегодняшнего не то что гулять, пошевелиться не может. Однако Ольга встретила энергичная и ужасно радостная. Приняв гостинцы, обрадовалась:

— Ой, как здорово, мама с Палычем обрадуются!

— А где они?

— Как где? На работе все.

И Ольга принялась накрывать на стол к чаю. Ну конечно! Она потому и бодрая, что Соньки не было весь день! Оля толковала о родительском дне, который прошел чрезвычайно хорошо. Ребят разрешили провести на фабрику, они воочию убедились в том, какие герои их родители. Даже Волька Букин — ведь его отец, несмотря на свой недуг, наладчик отменный. В обед удалось даже всем вместе чаю попить.

Получился настоящий родительский день, как во всамделишном пионерлагере. Мамы-папы с новыми силами отправились к станкам, а ребята осознали серьезность своей задачи (отдыхать изо всех сил) и принялись ее решать.

Ольга так и сыпала:

— Играли в казаки-разбойники, купались, в мяч постучали, рисовали, а как Санька пришел — все уже с ног валились. — Тут она сделала паузу, спросила: — Ты что так смотришь?

— Да так, — таинственно протянул он. И, как факир, извлек из кармана то самое «Приморье».

Она даже не сразу поняла, что это, а когда поняла — ой что началось! Глазища ее бездонные распахнулись, дрожащими пальцами потянулась к волшебной коробочке, открыла крышечку и, замирая, вдохнула даже не аромат, намек на него. Потом, священнодействуя, смочила самый кончик пальца, нанесла на запястье, за ушками, крошечными, розовыми и без того ароматными. И, прикрыв глаза, простонав: «Колька-а-а-а…» — расцеловалаа так сладко, что все Колькины кости растаяли, а душа, напротив, взмыла к небесам, легкая, белая, как пропавшее без вести безе.

Оно, конечно, можно было бы дождаться Палыча, доложить ему всю эту историю, рассказать про чрезмерно черноглазого, косоватого Ильича. Но все события сегодняшнего долгого дня схлопнулись в бесконечном счастье, и из головы испарилось совершенно все, не касающееся их двоих.

Было ли это правильное решение? Да, пожалуй, нет, но вполне извинительное.

…Ночь легла плотная, как одеяло, укутала развалины расселенных домов, лес по-прежнему стоял темной стеной — и все равно на Третьей улице Красной сосны было светло.

Новый фонарь разливал свет живой, желтоватый, жидкий, как старое масло. Оживали двор, огород, запущенный уже за ненадобностью (зачем, если в доме теперь не переводятся харчи?), звенящее пугало в лапсердаке.