Книга Гром над пионерским лагерем, страница 64 – Валерий Шарапов

Сонька занимала козырное место у окна — в авторитете девица.

«Делает вид, что спит. Ну да. Вон глазенапы так и мечутся». Колька подошел к окну, быстро осмотрел фрамуги — так и есть. Вскрыты и аккуратно пристроены на месте. Открывала, и не раз.

В палате все вроде бы спали. Колька опустился на корточки, так, чтобы его лицо было напротив Сониной мордочки, проговорил:

— Со-о-онь. Ты же не спишь, я знаю.

Видно было, как затанцевали глаза под веками, хотя они и были по-прежнему плотно сжаты.

— Да брось ты. Не спишь, не спишь, я знаю. Ты молодец, дельно придумала, и дыра как настоящая.

Молчание и сопение. Показалось или уголки рта дернулись?

— Ну дурачься на здоровье, мне и не надо, чтобы ты отвечала. Просто слушай.

Само собой, Сонька не ответила. Но и не отвернулась.

— Я ж знаю, что это ты подстроила. Знаю почему. Знаю я, что это такое, когда отца поносят, сам за такое морды чистил.

— Правда? — не открывая глаз, почти неслышно спросила она.

— Кого хочешь спроси. Пошли поговорим.

Сонька, поднявшись, посидела, испытующе посверлила глазом и, решившись, потянулась за платьем. Колька, все правильно поняв, вышел из палаты, сделав знак — жду, мол.

Он отправился в свой дежурный закуток, сел у стола. Долго, очень долго не было ничего слышно. Что, просчитался? Ушла опять пакостить? Но нет, век спустя, но все же чуть заскрипели под легкими шагами половицы, и появилась Сонька.

— Я тут, — зачем-то уточнила она, — продолжай.

«Смотрите на нее. От горшка два вершка, а велит — и ты делаешь». Но сейчас было не до гордостей. Колька, совершая невозможное — тщательно обдумывая слова и не делая пауз, заговорил:

— Я сказать хочу: всех дураков в сортирах не перетопишь. Ну отобьешь у одного, второго желание отца позорить — другие найдут, к чему прицепиться и что оплевать. А как по сопатке получат, то наябедничают и ты виновата будешь.

— Плевать.

— Это сейчас плевать. А подрастешь — можно и в тюрягу угодить.

— Я не боюсь.

— Я знаю. Только зачем так, если можно по-другому?

— А как можно? — спросила Сонька, прищурила глазки — такие синие, красивые, в окружении таких густых и почему-то темных ресниц.

Сама белая, как облачко, а брови и ресницы темные, как сажей наведенные. «В кого она, у тетки Натальи не так, — почему-то вспомнил Колька, — а у Палкина?» Но Ивана Палкина он не помнил, давно это было.

Так, сейчас не об этом. Сей секунд придумать, как можно-то, по-другому… И Колька ляпнул то, что первое пришло на ум, и совершенно не то, что хотел:

— Ты приручи, как собак кусачих. Помирись. Угости.

— Если их другие угостят жирнее…

— Могут и не угостить. И тебе что за дело? Тебе надо, чтобы заткнулись и в покое оставили, — вот так и проще, и меньше хлопот. А то и репьи собери, и марганцовки-зеленки натырь, и краску на них потрать…

— Это кузбасс-лак, — поправила Сонька, — блестит, дает глубину, воняет.

Колька замолчал. Молчала и девчонка. Долго, точно соображая, и все-таки улыбнулась, криво, но от души, и наконец одобрила:

— Ладно, я буду по-другому. Ты, Пожарский, правду говоришь, как папа. — Она кивнула и, развернувшись, отправилась досыпать.

Колька чуть перевел дух — вроде прокатило? Правда, не до конца понятно: что она будет «по-другому» делать? Травить пирогами?

Ну он хотя бы что-то сделал. Мудреная девка. И что это у нее за «папа», который еще и говорит, ведь Колька палкинский череп самолично в руках держал, как чертов Гамлет.