Книга Гром над пионерским лагерем, страница 60 – Валерий Шарапов

Наталья проводила девушку до двери, заботливо поддерживая под локоток — ишь как ее расстроило, даже пошатывается. Вернулась к столу, подумала: «Ну граждане! Берутся образовывать детвору и безобразно расквашиваются» — и сердито проговорила:

— Черт знает что такое.

И снова Князь, вылезши из норы, поддакнул:

— Не то слово. — А сам все приглядывался к бумагам на столе.

— Что? — Наталья поспешила убрать готовые, выправленные эскизы, в которые уже были внесены все изменения.

Князь, положив руки на плечи женщины, принялся разминать их, лаская. И это было ужас как приятно, но притом опасно — шея-то совсем рядом, а пальцы у него ох какие сильные, совершенно некняжеские. И они все грубее и крепче сжимались. Совладав с собой, он полушутливо шепнул на ухо:

— А вот отправит бог твою лживую душонку в ад?

Наталья чуть приподняла ресницы, блеснув влажными глазами, полоснула, как ножом по сердцу:

— Не завидуй. Твою и в ад не примут.

Ноги Ольги не шли обратно в лагерь. И жирные, отборные кошки скребли на сердце! «Снова переоценила свои воробьиные возможности. Надо было сразу ставить условие — никаких ночевок! И были чтобы только проверенные ребята из фабричного общежития, пусть хоть сто раз хулиганье, но предсказуемые и притершиеся друг к другу. А не эта… заноза!» И нельзя бросить это все! Это только анчутки-пельмени могут, а не правильные Оли.

Но Соня эта! Умная, начитанная, развитая — и злая, злая! И притом разговор какой — вежливый, но точно с челядью, и умудряется, мизер такой, смотреть сверху вниз. Ну пусть бы просто вела себя так — можно свести к шутке. Плохо то, что остальные ребята присматриваются, удивляются: что, и так можно со взрослыми? Вот сейчас они переймут этот «опыт» — и все, катастрофа.

Пусть уж лучше пакостит Сонька — это по-детски, так можно. Главное, чтобы остальных не заражала своей анархией. «А если и то и это? Если и пакостить продолжит, и банду сколотит, восхищенных последователей? Если все ребята поймут, что и так можно — плевать на правила, обводить взрослых вокруг пальца? Ведь это так весело!»

Голова пошла кругом, Оля ухватилась за первую попавшуюся березку — этот глупый жест насмешил ее и потому успокоил.

«Погоди, Гладкова. Как это Наталья сказала: Песталоцци? В самом деле, Песталоцци… человека образуют обстоятельства — ну если поместить ее в нормальные обстоятельства, когда нос утереть будет некогда, ни минуты свободной — вот и решение! Совершенно невозможно устраивать диверсии — ни осязаемые, ни идеологические, — если ты каждую секунду чем-то занят».

Ольга отлепилась от березы, поправила косу, расправила плечи. Пошла обратно в лагерь, воспитывать.

Там, оказывается, все было тихо. Ни трупов, ни пепелищ, жужжание пчел да щебет птичек. На спортивной площадке кипела работа: октябрята, пыхтя, накрашивали инвентарь и скамейки! А сама Сонька, собственной персоной, в треуголке из газеты, придавала новый художественный смысл двери сортира. И, периодически отвлекаясь от своего участка работы, подходила к другим ребятам, поправляла — кому покажет, как ловчее кисть держать, кому — как краску накладывать. Разбирается, все-таки дочь художницы.

Глупая оптимистка Оля возрадовалась, трезвомыслящая — насторожилась. Но пока волноваться было не из-за чего: налицо коллективный труд на общее благо, в который вовлечены и асоциальные элементы. Работали все, причем у всех на головах были одинаковые наполеонки. Настя, с сияющей улыбкой, объяснила: