Книга Гром над пионерским лагерем, страница 22 – Валерий Шарапов

Конечно, Наталье этого знать не положено, заподозрит — и все пропало, может и сдать, как уже было. Что за баба? Ведь она его обожает, это бесспорно. Хороша гадина. До боли в печенках красивая, но лживая, двусмысленная, хитрее лисы, упрямее ослицы. Какие слова говорит, как тает в руках, плачет от счастья, лепечет глупо, по-бабьи, приводит в дикий восторг — но ни гу-гу о деле.

Что ж, пободаемся, кто упрямее. Пока сыт, крыша над головой, кровать и прочее… «Все придет к тому, кто умеет ждать. Обождем, а пока займемся хлебом насущным».

Андрей затеплил керосинку, не опасаясь демаскировки. Окна на этой половине лично им были заколочены и занавешены самым толстым одеялом, которое удалось отыскать в курятнике. Детское одеяло. У Натальи тут какая-то баба с ребенком квартирует. Что за тетка, когда вернется? Хотя, когда бы ни собиралась, ему это на руку. Приедет квартирантка, а тут занято — скандал выйдет, чужой человек на твоей площади, шутка ли? Дойдет до ментов, а Наталье это точно ни к чему. Пусть и с этой стороны ее поджаривает.

Так, об этом потом. Для тонких работ первым делом надо очистить голову, чтобы руки не дрожали.

Он проник в «кабинет», прикрыл за собой лаз. Устроился за столом, положив на столешницу надежно локти. Клише для десятирублевок требовало доработки. Еще в прошлый раз ему показалось, что портрет вождя получился неидеальным, надо доработать контуры, скорректировать глубину линии. Да и цвета теперь ему не нравились, серый для портрета получался, на его искусствоведческий глаз, чрезмерным, кричащим.

«Цвета-то нестрашно, — решил он, — пообтрется, походит по руками и полиняет. Это мне видно, другие и не различат. А вот глаз. Ну-ка…»

Князь натянул лист бумаги на клише, осторожно нанес краску, следя, чтобы она равномерно заполнила все углубления, затем аккуратно опустил сверху второй лист, читая про себя «Отче наш», чтобы не торопиться, начал катать валиком. Он ведь спокоен, спокоен абсолютно, почему же стучит в ушах, как в шахте?

Наконец он отделил бумагу от клише, осмотрел новенький оттиск, влажный, блестящий. «Вроде ровно? Нет, картавая сволочь, снова косит, и серый… ну яркий он, аж глаз режет. Дерьмо пигменты, точности не жди. Но на это-то как раз плевать. А вот косоглазие исправлять надо».

Упрямый этот ленинский прищур, проще оказалось сымитировать водяные знаки, чем исправить изъян вождя мирового пролетариата. И снова Князь взялся за резец. Удивительно, сколько скотской, тяжелой работы на зоне было, а пальцы все равно хранили гибкость. Не такую, как у Введенских, но вполне, вполне…

Время остановилось или, напротив, бежало быстрее, чем у честных трудяг, которым через час на пахоту. Сколько прошло этих минут, часов, веков — долго ли коротко ли, но на этот раз Андрей, как ни присматривался, придраться ни к чему не мог. Глаз точно встал на место, а серый цвет перестал «вопить». Можно штамповать, а там уж в спокойную голову обязательно придет вариант, как провести обменную операцию.

Пот лил, но он, заложив руки за голову, с наслаждением и треском потянулся: «Первое число совсем скоро, значит, снова потащатся разносить пенсионерам гроши. Можно и повторить, по старой схеме, без тупого балласта, без дурновкусицы и пальбы. Почему бы не прямо тут? Если все по-умному организовать, никому не придет на ум искать тут, в округе. Продумать что попроще, оптимально — в уединенном месте, один на один с почтальоном. А может, и тут у них все еще бабы почтальоны — тем лучше, материал знакомый». Обдумывая детали возможной операции, Андрей не заметил, как заснул, и очнулся оттого, что было дико душно. Все-таки старая вентиляция не была рассчитана на такие длительные смены.