Книга Записка самоубийцы, страница 67 – Валерий Шарапов

Часики-то любимые, на позолоченном браслете! Девушка, чуть не плача, снимала их и с ненавистью косилась на грабителя: кепка надвинута на нос, платок повязан на лицо, точь-в-точь как в кино про гангстеров.

— Что, нравлюсь? – бесцеремонно, сунув дуло пистолета под подбородок, он приподнял ее голову.

— Нет, – прошептала она.

— Жаль, – сказал он искренне. Снова полыхнула молния, и девушка увидела, что на его пальцах наколоты четыре буквы: «Марк».

— Поплачу, но переживу. Что там со шмелем-то?

— Что?

— Пардон. Кошелечек попрошу.

— Нет у меня кошелька, – она вытащила из сумки деньги. – Это все.

Грабитель строго спросил:

— Точно ли? А то смотри, обыщу.

— Нет-нет, не надо. У меня правда больше денег нет.

Он ухмыльнулся, сказав «Позвольте», вынул из дрожащих лапок сумочку, обшарил и, ничего не обнаружив, вернул.

— Смотри, на честность твою полагаюсь. Ступай, моя хорошая, пока не передумал.

Радуясь, что ее отпустили, девушка бросилась наутек, но застыла, услышав свист и приказ:

— Эй, краля! Стой!

Она замерла, подняв руки.

— Не вздумай к ментам бежать, ясно? А не то – не обижайся! Ножками, ножками, а то промокнешь.

Девушка припустилась бегом, вслед ей несся издевательский охотничий посвист.

Яшка нес службу в парке в составе летучего патруля. Пельмень тоже нес службу, но не так бодро. Во-первых, пострадавшее пузо побаливало, во-вторых, рабочий день выдался чертовски трудный.

— Шел бы ты домой, – увещевал Лебедев, но Андрюха лишь, зверски зевая, тряс головой и таращил глаза:

— Ничего-а-а-а. Как-нибудь, – и норовил уснуть стоя.

В итоге Марк все-таки прогнал его спать: понятно, боится Андрей оставить без присмотра своего приятеля, за которого поручился. Непонятно, чего боится. С отдельно взятым Яшкой дело шло на лад, в происшествии с мотоциклом он показал себя героем, на дежурства без пропусков выходит, с бумажками управляется бойко, с огоньком, рапорта пишет – закачаешься. Вообще ни в чем дурном уже давно его не замечают. Даже с девчатами здоровается теперь издалека, с поклонами и улыбками.

Работает трудовое воспитание!

Если бы не отдельно взятые ретрограды – такое воспитание можно было бы смело практиковать повсеместно. К сожалению, после бузы в кафе «Молодежное» заведующий наотрез отказывался проводить подобные, как он выражался, «сходки». Он прямо указывал на то, что очень много беспокойства с воспитуемым элементом, а выхлопа, то есть выгоды, нуль.

— Тебе, Марк, все бы образовательные игры с танцами и песнями, а я как буду выполнять план? Получу с вашей бутербродной вечорки ну сотню, ну полторы, а с чего людям платить? Вечер – самое злачное время, нужна публика почище, а не вы со своими трудновоспитуемыми да недавно откинувшимися. Хватит. Иди на Гладкову наседай, пусть она фабричную столовку вам выделяет.

— Фабричную столовую никак нельзя, – втолковывал Лебедев заведующему. – Отдельный вход тогда нужен, а его нет.

— А мне нужен план! – отрезал тот. – Не стану закрывать целое кафе для вашего спецобслуживания.

Лебедев не разрыдался, но переживал. Он твердо решил оставить мир после себя лучше и потому желал вести воспитательную работу среди молодежи, и хотя времени у него не было совершенно, умудрялся в эти редкие свободные минуты допечь всех. Начальство продбазы – чтобы выделило по льготным ценам какую-нибудь снедь, поваров столовки – чтобы приготовили из нее чего-нибудь к чаю и назидательной беседе, заведующего столовой – чтобы перестал ворчать, не закрывал заведение хотя бы еще пару часов и не запихивал невесть куда скатерти и вывеску «Кафе «Молодежное», с такой любовью и трудом исполненную на кумаче. И голова разбухала не только от рабочих моментов, но и от прочего: кто будет мыть пол? Где постирать скатерти? Кто возьмется писать программки, пригласительные билеты?