Книга Записка самоубийцы, страница 100 – Валерий Шарапов

Она, уронив руки, лишь озиралась, понимая, что деваться некуда. Рома уже вылез на пути, осторожно, шаг за шагом, приближался, держа руки на весу, а в них – по изуродованной туфле.

— Смотрите, всю обувь… убили. Зачем такие нервы?

— Н-не подходите, – прошептала она, пятясь.

— Все вам показалось. Шарахаетесь от меня… глупенькая, ну погодите же!

— Стойте на месте! Иначе я… я…

— Ну что, что вы?

Он шел и шел, она все отступала, пятилась и вдруг – о ужас! – за плечами послышались еще чьи-то шаги, неторопливые, тяжелые, и покашливание. Светка, обернувшись, чуть не завизжала на радостях: по путям шел, покуривая, человек, и на одежде у него блестели явно форменные пуговки. Светка, подскочив, вцепилась в рукав мужчины:

— Дяденька, защитите! Тут такое… такое!

— Все егозишь? Отдохни. Постой смирно.

Знакомые узкие глаза, чапаевские усы, Иван Мироныч снял с головы кепку и, смяв ее, вытер лоб. Блеснула в свете фонаря лысина.

Воспоминание вспыхнуло, обожгло. Светка, сдавленно взвизгнув, шарахнулась в сторону, но Машкин, протянув свою длинную руку, цапнул за плечо, сдавил, потащил к себе. Она изо всех сил зажмурилась.

Дальше начало твориться что-то невообразимое: ее вдруг вырвали у этого упыря, отшвырнули, как котенка, в сторону. Разожмурившись, Светка увидела лютый бой. Рома вцепился в Машкина, как лайка в медведя. Тот был сильнее и тяжелее, стряхнул легкого врага с себя, навалился сверху, но Рома ужом ускользнул, снова насел на врага – и вновь оказался под ним.

Из неразберихи рук и ног разлетались, как брызги из каши, слюна и мат, и тут вдруг остро блеснул нож, раздался крик.

Светка наконец пришла в себя, кубарем покатилась с насыпи, увязая в канаве, зашлепала по грязи и воде, бежала наугад невесть куда, лишь бы подальше от путей. Туман стоял уже густой, как вата, казалось, он влезал в нос, в открытый рот, не давал дышать. Из-за деревьев внезапно выпрыгнул какой-то человек. Светка, шарахнувшись, запнулась на бегу, ноги, сбитые в кровь, подкосились – и она влетела в эту темную фигуру.

— Светик, Светик, все хорошо, не бойся, – приговаривал Яшка, прибавляя глупые сопливые слова, гладя по голове, целуя растрепанные, грязные волосы.

— Яша! Там это, скорее! Милицию!

— Уже, не волнуйся, все хорошо, теперь все будет просто замечательно…

…Как только эта курица скрылась из виду, два бандита – старый и малый – прекратили потасовку, поднялись. Утирая с лица льющую кровь, Цукер проговорил:

— Тикай, набегут. Девка эта…

— Знаю, знаю. Смысла нет бежать, – переводя дух, пояснил Машкин. – И ты пропадешь, и я. Есть маза тебе чистым выйти. Сладим.

— Как?

— Просто терпи, будет больно. Я тебя подержу.

Цукер зажмурился, впившись зубами в кулак, – но, когда Машкин, ухватив его за шею, резко дернул на себя, когда нож, гнусно чавкнув, вошел в живот, полилась горячая кровь, он не выдержал и заорал.

Что за ночка выдалась.

Сначала Анчутка с его путаными покаянными историями про кольца, привокзальные шалманы и доходягу Гришу, якобы убитого. (Въедливый Саныч, сделав пару звонков, без труда выяснил, что «покойник» спокойненько отмокает в «Матросской Тишине», ожидая суда за ограбление комиссионного магазина, активно раскаивается и сотрудничает с властями.)

Потом Надька Белоусова, захлебываясь соплями, утверждает, что ее «нашли», а Светку зарезали, но подробности сообщить не может – только то, что где-то там, у железной дороги. Пришлось поспешать со всех ног «куда-то» туда – ничего себе задача, учитывая, что у рельс нет ни начала, ни конца.