Книга След на кабаньей тропе, страница 87 – Валерий Шарапов

— Выходит, что Войнов услышал шелест в кустах и выстрелил не целясь? – уточнил Зверев.

— Там повсюду были кабаньи следы. Мишка принял мальчишку за кабана и пальнул наудачу. Его ружье было заряжено картечью, и лишь одна картечина попала в цель. Однако этого хватило.

Хромов снова замолчал, Зверев поторопил здоровяка:

— Продолжай! У нас мало времени.

— Ильдар делал все, что мог, но мальчишку было уже не спасти. Картечина повредила артерию, и спустя несколько минут Войнов дернул Ильдара за плечо: «Хватит, его уже не спасти». Войнов был бледен, но уже успел немного протрезветь. В тот момент он снова заговорил с нами как командир: «Мы отнесем его туда, где собираются кабаны, и оставим на том месте, где Ильдар видел кабанью лежку». Мы не сразу поняли, что он имеет в виду, и в тот момент Мишка стал говорить про войну. Вспоминал тот бой, когда мы остановили колонну, говорил про Ваську Якута, про Вербу и Муравьева. Что-то сказал про войсковое товарищество и много чего еще. А потом еще сказал, что все уладит. После того как Мишка закончил свою речь, мы с Фимой отнесли мальчика в дубовую рощу. Мы свернули лагерь и вскоре вышли из леса. Войнов отправился в Славковичи, а мы трое поймали попутку и разошлись кто куда. Я добрался до дома.

— И с тех пор вы все забросили охоту и больше не общались друг с другом? – продолжил рассказ Хромова Зверев.

— Скажите, – вмешался в беседу Костин и показал Хромову газету с фотографией у пушки. – Здесь вы, Войнов, Арсланов и Трусевич, а что стало с остальными?

Хромов взял газету и какое-то время тупо смотрел на снимок.

— Ванька Муравьев погиб спустя месяц под Варшавой. Там же в следующем бою был тяжело ранен Костя Верба. Мы оставили его врачам, а позже я узнал, что он так и не оклемался.

— А старик с трубкой? – Веня указал на пожилого азиата.

— Его фамилия Мичи́л, но мы называли его Васька Якут. Он тоже вскоре погиб.

— То есть эти трое никак не связаны с нашим делом? – не унимался Веня.

— Говорю же, они все погибли. – Хромов вернул газету Вене, тот снова отошел к окну.

В этот момент в дверь постучали.

— Это, наверно, Колька, – пояснил Хромов.

В комнату вошел плотненький пухлощекий паренек лет десяти. Жена Хромова тут же засуетилась:

— Пойдем, тут у нас люди…

— Что за люди? – Мальчик уставился на Зверева, тот тут же загасил папиросу.

— Пойдем-пойдем! Это к деду с работы! – Женщина увела мальчика в другую комнату.

— Колька наш внук, – пояснил Хромов. – Папка его, сынок наш Борька, тоже на фронте погиб, а Лилька, Колькина мать, в сорок третьем от тифа умерла. Вот теперь мы с женой Кольку и растим.

Зверев покивал, поднялся и прошелся вдоль стены, на которой висело не меньше двух десятков фотоснимков с чучелами животных.

— То, что ты делаешь чучела, мы знали, а кто у вас фотограф? Кто все эти снимки сделал?

Зверев обернулся, Хромов продолжал сидеть.

— Я сделал! С тех самых пор, как я охоту забросил, у меня два любимых дела остались. Таксидермия и фотография.

— Значит, фотоаппарат у тебя имеется? Какой?

Хромов впервые за все это время улыбнулся.

— Харьковский ФЭД! – Хромов вдруг как-то напрягся. – А до этого «Leicа»^[18] имелась.

— И куда делась?

Хромов снова напрягся и отвернул голову.

— Потерял я ее! Именно тогда и потерял…

— Что? Потерял в тот самый день, когда вы мальчишку убили? – Глаза Зверева сверкнули, уж не новый ли это след.