Книга Ядовитое кино, страница 15 – Валерий Шарапов

— И Качинский выпил его на глазах у всех.

— Да, все это видели.

— Видели, как вы дали Качинскому раствор, но не как вы открывали пачку?

— Да.

— Все ясно. Что потом? Как после этого он себя повел?

— Выпил, поморщился, и, видимо, ему полегчало.

— Почему вы решили, что ему полегчало?

— Потому что он продолжил совещание и про изжогу больше не вспоминал. Когда все кончилось, я поинтересовалась, будет ли он ужинать, он отказался.

Зверев посмотрел на Игорька.

— Общие симптомы при отравлении рицином наступают не сразу, а по истечении некоторого инкубационного периода, – без лишних слов пояснил Комарик.

— Получается, что Качинский выпил раствор около семи вечера вчера, а признаки отравления рицином проявились сегодня утром. То есть прошло не меньше четырнадцати часов…

Игорек поправил очки и авторитетно заявил:

— Я считаю, что если бы яд попал в организм нашего режиссера вчера вечером, то признаки отравления проявились бы значительно раньше!

Зверев кивнул и вновь обратился к Горшковой:

— Во сколько вы разошлись?

— Примерно в половине восьмого.

— Что случилось потом?

— Потом мы разошлись и… Подождите… – Горшкова вздрогнула и схватилась за голову. – Боже мой, я, кажется, все поняла…

— Что вы поняли?

Женщина заметно оживилась, схватила со стола стакан и сделала несколько глотков.

— Я вспомнила! После того как Качинский нас распустил и все разошлись по своим комнатам, я забыла пачку с содой на окне за цветочным горшком. Да-да, все так и было. Совещание закончилось, все разошлись, а меня вызвал к себе Головин. Нужно было обсудить ряд организационных вопросов по поводу дополнительного финансирования и привлечения статистов.

— То есть сразу после совещания вы пошли к Головину?

— У Арсения Ивановича я провела не больше получаса, потом вернулась в свою комнату и вспомнила, что оставила пачку и свою ложку в фойе. Я пошла туда и вернулась в фойе. Ложка и открытая пачка с содой были там, где я их оставила.

— Когда вы вернулись в фойе, там кто-то был?

— Нет. Я забрала соду и вернулась к себе.

— После возвращения вы куда-нибудь еще уходили? Вы выходили из номера?

— Нет.

— К вам никто не приходил?

— Нет, я примерно с полчаса поработала с документами и легла спать.

— Что случилось утром? Ничего необычного не произошло?

— В том-то и дело, что произошло! Примерно в пять утра в мою дверь постучали. Когда я открыла, то увидела Качинского. Он был раздражен и снова пожаловался на изжогу.

— И вы снова сделали раствор?

— Да! Он его выпил, пожаловался на духоту и неприятный запах в его комнате и ушел. Спустя три часа мы все сели в машины и отправились на съемки. Когда мы уехали, пачку я оставила в своей комнате.

Зверев оглядел присутствующих и подошел к Горшковой, та встала.

— Ну что ж, картина вроде бы вырисовывается.

— Картина? Меня что… посадят?

Зверев усмехнулся:

— Надеюсь, что нет, хотя, если вы нам соврали, у вас могут возникнуть серьезные неприятности.

— Все, что я вам сообщила, – чистая правда! Я же все понимаю!

Зверев пожал Софье Горшковой руку и велел Костину проводить ее до крыльца.

Пройдя через южные ворота, Зверев обогнул яблоневый сад и вышел к братскому корпусу бывшего Мирожского монастыря, ныне используемому как общежитие. В годы оккупации здесь находился концлагерь для женщин и детей. После войны разрушенные постройки восстановили и стали использовать для жилья. Именно здесь, как он уже знал, и разместились на постой прибывшие на съемку нового фильма московские гости.