Книга Смерть в конверте, страница 30 – Валерий Шарапов

Полковнику понравился ответ юного студента, и он тут же занес его в список, приказав назавтра к восьми утра явиться в военкомат с личными документами.

Тогда Бобовник угадал. Зачисленный на специальные курсы связистов, он отучился полных четыре месяца. Правда, не вся учеба проходила в отапливаемых классах. По утрам после ранних подъемов приходилось бежать на физическую зарядку, потом умываться ледяной водой, заправлять жесткую солдатскую кровать, топать строем в столовую на завтрак. Потом рота выстраивалась на плацу для развода на занятия. Каждый день в течение шести часов курсанты постигали азы картографии и тактики, учили Уставы и азбуку Морзе, разбирались в устройстве современных радиостанций и радиоприемников.

После обеда практиковалась строевая подготовка на плацу или уборка территории от выпавшего снега. А еще были политзанятия, учебные стрельбы, полоса препятствий, наряды по роте и по столовой, а также всевозможные хозяйственные работы.

После объявления отбоя обессилевший Бобовник, едва добравшись до кровати, закрывал глаза и мечтал только об одном: чтобы на следующий день полковой комиссар на общем построении огласил заветную новость об окончании войны. Но комиссар угрюмо молчал, а начальник курсов привычно зачитывал распорядок учебного дня.

Медленно тянулись дни, бежали недели, летели месяцы. Наконец в начале февраля курсантов из учебной роты связи помыли в бане и выдали каждому новенькое командирское обмундирование. Через час сотня молодцов стояла на плацу и слушала, как начальник ускоренных курсов зачитывает приказ о присвоении им звания младшего лейтенанта.

Война, к величайшему разочарованию Бобовника, к февралю 1942 года не закончилась. И через несколько часов после торжественного построения он уже сидел на усыпанном соломой полу вагона-теплушки и с горечью размышлял о своей незавидной судьбе. Прокопченный черный паровоз, шипя и отплевываясь белым паром, тащил два десятка вагонов куда-то в южном направлении…

* * *

— …Зинка моя намедни учудила, – неторопливо щелкал семечки Муся. – Соорудила в парикмахерской прическу за двенадцать червонцев. Падла.

— Ого! Она же сама себе бигуди щипцами заворачивала! – подивился Ковалев. – Чего ее в парикмахерскую-то занесло?

— Хватит, говорит, всю войну вахлачкой проходила. А теперь дождалась возвращения знакомого мастера из эвакуации, пойду к нему, сколько бы это ни стоило.

— Если баба родилась дурой, ей и помрет.

— А!.. – в сердцах отмахнулся Мусиенко. – Бабы дуры не потому, что дуры, а потому, что бабы!

Устав слушать пустую болтовню, Бобовник цыкнул на корешей:

— А ну, ша базарить! Бросай семечки с окурками и за мной!..

Кореша послушно засеменили следом…

Следующей жертвой должен был стать пятидесятидвухлетний Афанасий Лукьянович Чумак, дежурный диспетчер Центрального распределительного узла Московской канализации. Сам узел вместе с насосной станцией располагался внутри широкого квартала, плотно застроенного старыми зданиями. Большинство работников, закончив трудовой день, вечером сдавали охране пропуска и расходились по домам.

На ночь на территории узла оставалось всего несколько человек: пожилой охранник, дежурная бригада слесарей и диспетчер, которого в шутку называли «ночным директором». Охранник сидел на проходной рядом с турникетом. Слесаря спали или стучали в бытовке костяшками домино. Кабинет диспетчера находился на втором этаже кирпичного здания с наружной металлической лестницей под ржавым козырьком.