Книга Игла смерти, страница 38 – Валерий Шарапов

Вдвоем с Авиатором он покинул дом и трусцой устремился в другую от Грохольского переулка сторону. Кое-как протиснувшись меж деревянных сараев, полноватый Лёва едва поспевал за широко шагавшим Борькой. Тот знал эти края не хуже Лёвы и держал курс к парку при НИИ скорой помощи имени Склифосовского.

Перед выходом оба сменили одежду. Авиатор шел без плаща и светлой шляпы, а пиджак держал в левой руке. В правой вместо чемоданчика покачивался выцветший вещмешок – надежная солдатская принадлежность, с которой в послевоенное время ходил едва ли не каждый третий мужчина. Разоделся и Лёва. Волосатое пузо теперь не торчало меж пол расстегнутой рубахи. Все до единой пуговицы были застегнуты, а поверх рубашки Северный надел новый пиджак, прикупленный по случаю на Даниловском рынке. На ногах его блестели начищенные кожаные ботинки. По какой-то неуловимой странности в этом одеянии Лёва походил на заведующего отделением Госбанка или на народного заседателя районного суда.

Пронесло. За весь недолгий путь от купеческого дома до вокзала больное сердце Лёвы ни разу не затрепыхалось в груди испуганным воробьем. Выйдя кружной дорогой на Комсомольскую площадь, парочка решила не появляться на вокзале вместе. Лёва отдал Борьке два заранее купленных билета до Великого Новгорода, еще разок напомнил о бдительности и, хлопнув его по плечу, приотстал. Борька же, ускорив свой размашистый шаг, вскоре исчез за высокими дверями главного входа.

Ленинградский вокзал являлся старейшим в столице, однако самым большим назвать его было нельзя. Да и число пассажиров, проходящих через его здание и перроны, оставалось скромным. Причина несоответствия заключалась в том, что крупных населенных пунктов вдоль Октябрьской железной дороги имелось не так уж много. Клин, Калинин, Лихославль, Бологое, Окуловка, Чудово, Тосно и, разумеется, Ленинград. Потому к Ленинградскому вокзалу в Москве подходила единственная железнодорожная ветка, делившаяся перед двумя перронами на три коротких пути.

Поездов по ветке курсировало немного, и сей факт сыграл с вокзалом злую шутку – жизнь его никогда не текла ровным и спокойным ручейком, как это происходило на соседнем Казанском, где поезда прибывали и отправлялись с короткими интервалами. На Ленинградском она пульсировала подобно бытию большой стаи галок. Вот в небе летает всего несколько штук, остальных не видать – они расселись по проводам и веткам, они гуляют по пашне и лугам в поисках пропитания. Внезапно по чьему-то сигналу стая разом взлетает, и за пару секунд пустое небо наполняется тысячами мечущихся птиц. «Боже! – удивляется свидетель представления. – Откуда их столько?! Ведь не набиралось же и десятка!..»

Похожее явление наблюдалось и на вокзале, куда семенил короткими шажками Лёва Северный. Когда три пути у перронов пустовали, жизнь здесь теплилась затухавшим печным угольком. Под сводами длинного здания слонялись несколько человек, столько же толкались в жиденьких очередях возле касс, почты, телеграфа или буфета. Но стоило к перрону подползти пассажирскому составу, как обстановка стремительно менялась. Откуда-то появлялись встречающие, из каждого вагона выплескивались волны счастливых пассажиров. Добравшись до цели, они радостно покидали надоевшие купе и оказывались в объятиях родни. Встреча переворачивала в их жизни прожитую страничку скучной дороги и сулила новые впечатления, свежие краски. После объятий и восторгов все вливались в единый мощный поток, направлявшийся сквозь вокзал к стоянкам такси или к автобусным остановкам.