Книга Зараза, которую я ненавижу, страница 85 – Ксюша Иванова

Я даже, кажется, не слышу от этой женщины никаких обещаний.

Оборачиваюсь от выхода. Пытаюсь найти ее взглядом.

Но я даже не запомнила, как она выглядит!

А потом со мной происходит что-то странное — я, как во сне, еду куда-то на машине полицейского. Ничего не понимаю.

Какое-то отупение накатывает. Мысли как будто расплываются в разные стороны и всё не желают собираться в кучу.

Сижу на заднем. Тупо смотрю в окно, ничего за ним не видя.

Едем долго.

Когда нас обгоняет полицейская машина с включённой мигалкой, вдруг словно включаюсь и я, приходя в себя.

Почему этот человек один? Вон в той машине двое сидели, и были они, кажется, в форме.

И почему он не на полицейской машине за мной приехал, а на личной?

И куда он меня везёт, если мы уже практически на выезде из города!

— Куда вы? Куда вы меня везёте? — испуганно вцепляюсь в переднее кресло.

Тут же щёлкают замки на дверях, как будто я бы рискнула выпрыгнуть на полном ходу!

— Сиди спокойно. Почти приехали.

Пытаюсь сообразить, кто этот человек такой и что ему от меня, в принципе, может быть нужно. Но вариантов-то особо и нет никаких.

Какие у меня враги? Никаких.

Впрочем… Прозвучало же имя Илоны!

А откуда бы посторонний человек, не имеющий к ней отношения, мог узнать, что у нас конфликт, что она могла бы на меня сочинить заявления какие-то? Откуда бы мог знать, если бы не был с нею заодно?

— Вы от Илоны?

Что ей от меня нужно?

Да и вообще, ну, дикость какая-то — человека увозить!

Я сама на неё заявление напишу!

— Это, скорее, она от меня…

— Воронец! Никита! — чувствую, как кто-то тормошит за плечо, и голос мне знаком. Силюсь проснуться, но это мне снова даётся с огромным трудом. — Что ж мне с вами делать?

— А мама сказала, что он — мой папа, — гордо заявляет Розочка.

— Вот проснётся твой папа, всыпет тебе по первое число! Весь подоконник обрисовала! Меня медсестра чуть не убила! — по голосу узнаю Леху Золотарёва.

— Ты плохой, — жалобно. — Вот придёт моя мама и тебе всыпет по первое число!

— А мне-то за что? Ты обрисовала, а я вот тру!

— За то, что р-р-ребёнка обижаешь!

— Тебя обидишь, как же! Вон какая девица вымахала!

Открываю глаза.

Уже знакомый белый потолок над головой.

Из носа исчезли трубки.

Поворачиваю голову.

— Папа! — ко мне подбегает Розочка, жмётся к руке. — А я кувшать хочу! И он меня р-р-ругает! А у меня листика не было. И я на окошке р-р-рисовала.

Обвожу взглядом комнату, поглаживая ребёнка по спинке.

— Ну, рассказывай, что тут у вас опять случилось! — Леха губкой трет подоконник, измазанный в чём-то чёрном. Поясняет мне, замечая взгляд. — Красотка твоя маркером забор рисовала.

— Я не кравсотка! Я — Р-розочка! — слёзно. Потом начинает причитать, уткнувшись личиком в моё одеяло. — За что мне это? Я только немного нар-рисовала! Все меня р-р-ругают. Все не любят…

— А что у нас случилось? И где Яся?

Золотарёв замирает с губкой в руках.

— Я думал, ты в курсе.

— Где мама? — тормошу ребёнка по плечу. — Она куда-то ушла?

— Я не знааааю! — рыдает она ещё сильнее. — Сказала: «Сиди, я щас приду», я сидела-сидела, не пр-ришлааа!

— Мне позвонила женщина, сказала, что она здесь медсестрой работает. Попросила приехать.

— Что эта женщина сказала?

Соображаю с трудом, но ситуация странная — за окном темно, а в прошлый раз, когда я глаза открывал, точно день был. Это я точно помню. И не могла Яся уехать, оставив ребёнка в больнице!