Книга Зараза, которую я ненавижу, страница 2 – Ксюша Иванова

Машина лихо затормозила неподалеку от подъезда, чуть ли не в вираже вмещаясь между двумя джипами соседей.

Я сделала пару неуверенных шагов в ее сторону.

Водительская дверь открылась. И оттуда шагнула, цокнув каблуками о тротуар, высоченная женщина явно намного старше меня, с длинными черными кудрявыми волосами, немного похожими на мои. Вульгарно нагнувшись, практически оголяя при этом тощую задницу, она заглянула в салон и игриво позвала:

— Никки, малыш, мы приехали, выходи!

— Отстань, — донеслось из салона. — Я сплю!

— Спать будешь в нашей квартирке, в нашей кроватке, под одеяльцем, — ворковала женщина, пытаясь выудить из салона мужчину.

Я уже узнала. Конечно, я узнала его! Разве могла не узнать — и эту машину, и этот голос, и это «Никки» — его друзья частенько так сокращали Никитино имя… И мне нужно было бы уходить, убегать отсюда! Но я стою и смотрю…

И где-то в глубине души мне верится, что вот сейчас Никита выйдет из машины, увидит меня и всё обязательно объяснится! Всё станет ясно и не больно. Всему найдётся разумное объяснение.

Никита пьян.

За почти год, что мы прожили вместе, я ни разу его пьяным не видела. А чтобы вот так, с трудом выползать из машины — в это даже поверить сложно.

— Девушка, а девушка, чего вы так уставились? — словно сквозь слой ваты до меня доносится голос женщины, которая его привезла. — Пьяного мужчину не видели, что ли?

И я не сразу понимаю, что это она говорит мне.

Я во все глаза смотрю на Никиту. Пошатываясь и матерясь, держась за машину, он распрямляется. И мы встречаемся взглядами.

И он делает шаг в мою сторону.

— Яся? — с наглой усмешкой. — Чем обязан?

По-шутовски якобы снимает с головы несуществующую шляпу.

В эту секунду ровно между нами зажигается фонарь — словно какой-то мистический знак, что вот кто-то там, наверху, за нами наблюдает.

Я не могу от его лица отвести взгляда — он просто прикипел, прирос и не желает отрываться.

Непривычно растрепанный, рубашка на груди неприлично низко расстегнута. И я уверена, что пятна на его лбу и щеках — это вульгарная помада вот этой женщины…

Она сбоку врезается в него, демонстративно обвивает талию рукой, прижимается губами к щеке:

— Никки, кто это? Она больная, да?

— Это Ясмина, я тебе рассказывал, — усмехается он.

Он ей рассказывал! Что он обо мне ей рассказывал? Этой женщине? Да как он посмел?

Разумный человек где-то очень глубоко в моей голове говорит мне, что я сейчас в настолько хреновом положении, что уже не любви у него просить должна, а помощи. Но гордость моя, врождённая, от мамы доставшаяся, заставляет запахну́ть на животе куртку, гордо выпрямиться и, бросив напоследок «Подонок. Ненавижу!», рвануть прочь отсюда.

— Яська! Дура! Стой! — кричит Никита вслед.

Обливаясь слезами, сворачиваю в ближайшую подворотню, чтобы не догнал и не нашел, если вдруг решит догнать и найти.

Прятаться я умею.

— Дядя Ник, — Милана, шестнадцатилетняя дочка моей жены Илоны, стрельнув глазами в спину выходящей из комнаты матери, неожиданно накрывает ладонью мою руку, держащую вилку.

И я мог бы счесть этот жест за просто дружеский, практически родственный — я эту девочку по мере сил и возможностей «воспитываю» уже почти пять лет — но она начинает поглаживать мою кожу большим пальцем. И это переходит рамки.