Книга Танец нашего секрета, страница 67 – Алина Цебро

Хищница вошла в логово.

Внутри зала происходит почти физически ощутимый сдвиг. Разговоры не прекращаются, но становятся тише. Люди поворачиваются, оценивают, взвешивают. Кто-то в испуге охает. Но больше всего людей, которые просто застывают на месте, без возможности вернуть своим конечностям так молящего их об этом движение.

Оливия берёт бокал шампанского с подноса проходящего мимо официанта и делает маленький глоток, окидывая зал оценивающим взглядом.

Она ищет. Ищет цель. Ищет возможность. Ищет...

И тут её взгляд останавливается.

На женщине в белом платье, с пепельными волосами, стоящей у колонны.

На Виктории Вейн.

На её матери.

Время словно замирает. Две пары глаз встречаются через весь зал. Зелёные и... такие же зелёные. Одинаковые. Зеркальные.

Оливия не моргает. Не отводит взгляд. Её улыбка становится чуть шире, чуть острее. Почти как у акулы.

Привет, мама. Скучала?

Виктория тоже не отводит взгляда. Её лицо остаётся абсолютно невозмутимым, но пальцы на ножке бокала сжимаются чуть сильнее.

Секунда. Две. Три.

А затем Виктория медленно, очень медленно поднимает бокал в лёгком приветственном жесте. Признание. Вызов. Начало игры.

Оливия отвечает тем же, её улыбка не дрогнула ни на миллиметр.

В фургончике Блейн выдыхает воздух, который, кажется, задерживал целую вечность.

— Началось, — шепчет он. — Игра началась.

Райан смотрит на экран, где две женщины — мать и дочь, хищницы обе — стоят по разные стороны зала, изучая друг друга, как шахматисты перед первым ходом.

— Боже, помоги нам всем, — бормочет он, и это больше похоже на молитву, чем на простую фразу.

Потому что когда сталкиваются две такие силы, последствия могут быть катастрофическими.

Виктория движется сквозь толпу медленно и прицельно. Каждый её шаг отмеряет расстояние между ней и Оливией, сокращая его с безжалостной точностью. Гости замолкают. Один за другим. Волна тишины расползается по залу, пока последний смех не затихает где-то у дальней стены.

На секунду кажется, что все перестают дышать.

Атмосфера меняется — воздух сгущается, становится вязким, тяжёлым. Словно перед грозой, когда небо наливается свинцом, а ветер замирает в ожидании первого удара молнии.

Оливия делает вид, что ничего не происходит. Она поднимает бокал к губам, но так и не делает глотка. Шампанское остаётся нетронутым. Она ставит его на столик с лёгким стуком хрусталя о мрамор.

Виктория останавливается перед дочерью. Слишком близко для светской беседы, но недостаточно для объятий. Она тянется вперёд и целует воздух возле правой щеки Оливии. Губы не касаются кожи. Даже на миллиметр.

— Я рада, что ты жива.

Скупо на эмоции, но Лив другого и не ждала.

Оливия улыбается специально выдуманной, наигранной улыбкой. Слишком широкой. Слишком яркой. Она делает всё, чтобы мать заметила фальшь. Чтобы увидела насмешку в каждом изгибе губ.

— Я рада, что ты ждала моего появления, мама, — отвечает, растягивая слова, словно пробуя их на вкус. Пауза. Секунда. Две. — Искала меня?

Последний вопрос взлетает на октаву выше.

Викторию это не задевает. Ни на йоту. Её лицо остаётся безупречной маской — ни морщинки, ни тени эмоции. Только глаза. В них что-то тёмное, холодное, беспощадное.

Она ненавидит дочь.

И больше не хочет этого скрывать.