Книга Следы на стекле, страница 116 – Олич Кода

Я не смогу спокойно спать, пока эта точка не будет поставлена.

Звуки голосов и смеха ведут меня обратно в «парадиз», на открытую, обвитую лозами винограда, веранду. Правда, теперь и виноград, и пышное цветение роз лишь усиливают диссонанс с моим внутренним состоянием: от того, насколько лучезарен «мой рай», мне ещё хуже, тяжелее на душе.

— Ах ты гадость! — шуточным тоном ругается Ника. — Ща задушу тебя!

Издалека наблюдаю, как они дурачатся: Ника, обойдя сзади, нападает на Алекса, трясёт его, развалившегося на плетёном стуле, за плечи, а он пытается ущипнуть её голые ноги, цепляет за икры и заставляет визжать и смеяться.

Чёрт. Чистый мазохизм.

Я ступаю на веранду, огибаю длинный стол и сажусь с другой его стороны, воткнув локти в аляповатую клеёнчатую скатерть.

Складываю руки в замок и утыкаюсь в него подбородком. Мой прицельный взгляд направлен прямо в смешливые карие глаза.

Через мгновение они становятся немного более серьёзными, но Алекс стягивает с расстёгнутого ворота футболки-поло очки и прячется за их зеркальными линзами.

— О, теперь тогда я в душ, можно? Никто не против? — восклицает, чуть ли не подпрыгивая на месте, Ника. — А потом предлагаю на пляж! Женька, ты уже была на море?

— Вчера в Феодосии ходила. Только не купалась ещё.

— О, мы тоже вчера были в Феодосии! Там, конечно, веселее, чем здесь, но зато здесь море чище. Алекс, ты же зароешь меня в песочек?

— Обязательно, Ляль, с головой и метра на три вглубь.

— Ах ты!..

Они снова обмениваются тычками и другим несерьёзным рукоприкладством, и Ника, продолжая сквозь смех возмущаться и стонать, что теперь ей больно, потирая ладошками то поясницу, то ноги и нарочно хромая, плетётся к дому.

Мы же с Алексом остаёмся один на один. Впервые за неполные четыре года, такие долгие и наверняка для обоих тяжёлые.

Сколько же между нами всего накопилось! Сколько не прояснённых моментов!.. Я вспоминаю, как сотню раз представляла себе нашу встречу, как спрашивала его в своей голове: где он? как он? Чем занимается? О чём тогда разговаривал с Артёмом? Что всё-таки произошло на его похоронах? И ещё столько всего, что хватило бы на полжизни разговоров… Но сейчас почему-то мне не хочется воспроизводить вслух ни один из этих вопросов…

На нём, как и раньше, броская, ярко-красная футболка, на губах едва различимая кривая ухмылка, глаз я не вижу, зато вижу своё искажённое отражение в его непроницаемых «авиаторах», что даёт ощущение, возможно ложное, что он на меня смотрит.

— Тебе идёт этот цвет. — Дёрнув головой, он указывает на мои волосы. — Хотя с зелёными тоже было годно.

Я молчу. Не знаю, чего от меня ждёт. Благодарности за комплимент? Не понимаю пока, как вообще к нему относиться.

— Как жизнь? — так и не дождавшись ответа, вновь бросает он.

Легко, непринуждённо.

И только тут я обращаю внимание на его руки. Не на тату, их сейчас не видно, а скорее на перебирающие что-то пальцы. И на само «что-то» — это деревянные чётки с крестиком, точь в точь такие я видела в машине у Артёма.

— Это Тёмины? — спрашиваю, бережно их коснувшись.

В памяти вспышка:

«Ух ты, это что, чётки? Откуда они у тебя?»

«Да так, подогнал кое-кто, его батя сам сделал. В колонии научился, он сейчас сидит.»

Тогда я не задумалась и даже не заинтересовалась этим. У меня на «повестке дня» был куда более насущный вопрос — как избежать поцелуя с Тёмой… Но теперь меня словно озаряет откровением: а что, если эти чётки подарил ему Валентин… Как же всё в этой жизни связано…