Книга Мертвая, страница 220 – Екатерина Насута

Я вижу их, полупрозрачные тени бродячих псов. Я ощущаю холод,исходящий от тел. Я даже, кажется, могу прикоснуться, провести по жесткой их шерсти, собирая иней безмирья. Но я боюсь шелохнуться, я забываю дышать, благо воздух мне не нужен. Я слушаю, как кричит Мортимер… и плачу. Слезы катятся градом и длится это целую вечность.

А потом псы уходят. Только последний тычется носом в раскрытые мои ладони, словно выпрашивая ласку. Я не против. И чудовища нуждаются в нежности.

…в той комнате много красного и золотого. Кажется, дядюшка испытывал неистребимую любовь к этому сочетанию. Обивка кресел цвета венозной крови. Гардины – артериальной. А вот ковер из алых и багряных полос сложен. Темно-бордовое покрывало на софе. И белоснежное платье на нашей убийце. Ей идет. Простой прямой крой, и платье больше похоже на рубаху, перехваченную тонким пояском… дорогая простота. И я помню, что видела его в каталоге, но… дядюшка ее баловал.

— Как тебя зовут? – мой голос искажен и, кажется, заполняет всю эту душную комнатушку, в которой нечем дышать. И я иду к окну, распахиваю его рывком.

Втягиваю сырой зимний воздух. Хорошо.

— Все в порядке? – Диттер подставляет плечо. Своевременно. Я скажу ему спасибо. Потом. Позже. А пока… я просто постою, отогреваясь его теплом, наслаждаясь зимой и запахом ее. Из окна тянет дымами. Мокрым камнем. Гниющим деревом. Сдобой.

— Как ее зовут? – повторяю я вопрос.

Почему-то это кажется невероятно важным.

— Гертруда.

Хорошее имя… Гер-тру-да… волосы она собрала, перетянула лентой. Простенькая прическа, но опять же слишком идет ей, чтобы поверить в случайность. Круглое детское личико. Γубки бантиком. Бровки светленькие. В тусклых глазах озера слез,только почему-то я больше не верю…

— Откуда в спальне нож?

Этот вопрос занимает лишь меня. И Гертруда вздрагивает, а слезы-таки проливаются, катятся по пухлым щечкам потоками. И Вильгельм хмурится. Неужели,и его проняло? Наверное, простуда виновата… он ведь дознаватель, он должен понять, насколько несуразна эта история…

— Он… он читал письма… и иногда… потом… – она протягивает руки, демонстрируя вязь шрамов. – Ему нравилось… неглубоко… он сам лечил.. . порошками… но кровь – нравилась. Я просто… я поняла, что не могу больше.

Или не хочет. Лепет этот меня раздражает. Но Аарона Марковича я все-таки попрошу о помощи.

— Кто к нему заходил?

— Кто? – она эхом повторяет мой вопрос. А Вильгельм хмурится лишь сильнее. Диттер же крепче сжимает меня, а я не против, я не буду вырываться. И даже голову на плечо пристрою, пусть это трижды неуместно, зато мне хорошо.

А остальные – в бездну.

— Я и спрашиваю, кто? – я поморщилась.

Я принесла с собой не только холод иномирья, но и отчетливый запах разложения. Этак к вечеру от тела вовсе ничего не останется.

— Н-не знаю…

— А что знаешь?

— Ничего не знаю, – в тусклых глазах плеснул гнев.

И исчез.

— Я… виновата… но он… он… – и вновь слезы потекли.

Он был форменным ублюдком, дорогой мой дядюшка, и этого не отнять. И скучать я по нему не стану, что совершенно точно. Однако… уж больно удачно он преставился. …а с другой стороны, до чего удобная фигура на роль злодея. И если я права…

— У… у него в кабинете бумаги, – несчастная красавица прекратила всхлипывать и прижала ручки к груди. До чего трогательное зрелище,и трогает, что характерно, не меня одну. – Мне туда было нельзя…