Книга Мертвая, страница 202 – Екатерина Насута

— Как оказалось, все было несколько сложнее… не служение, а в ряде случаев – полное и безоговорочное подчинение. И ряд запретов. К примеру, запрет жениться.

— Что?!

— Твой дед полагал, что я слишком юн и неопытен, а потому легко могу попасть в брачные сети. Там, глядишь, дети появятся, которые вполне способны унаследовать мой дар. А это создало бы прецедент и некоторые сложности… нет, мне было сказано, что, когда я стану старше запрет снимут…

— Но не сняли?

— Ты была девочкой, а Франсин не могла больше иметь детей. И родись у меня мальчик…

— Случился бы прецедент.

— Именно.

— Я могу снять этот запрет? – я поднялась, чувствуя, как закипает раздражение.

— Полагаю, да.

— И что именно нужно сделать?

Дядюшка задумался ненадолго.

— Отец просто озвучил приказ…

— Отлично, – я закрыла глаза, пытаясь справиться с гневом. Нет, разумом я понимала многое, но… это неправильно. Она, та, которая пляшет над миром, превыше всего ценит свободу. Так как моя семья могла поступить подобным образом?

Знала ли я вообще свою семью?

— В таком случае, я отменяю этот запрет, – я подумала и добавила. – Я хочу, чтобы вы нашли подходящую женщину. Сделали ей предложение и пару-тройку детей. А еще я хочу, чтобы вы рассмотрели возможность принять титул. А глаз-то дядюшкин дернулся. От счастья, не иначе.

— Мне он не нужен.

— Это только титул… на состояние не слишком рассчитывайте, разве что на пару-тройку фабрик, но они устарели и отчаянно нуждаются в переоборудовании, хотя доход приносят неплохой. Еще по майоратному праву вам положен дом, но полагаю, мы с вами договоримся миром… Радость на дядюшкином лице была какой-то… нерадостной, напротив, примерещилась мне во взгляде тоска смертная. Ничего, это по первости, а там привыкнет, втянется… лет этак через пять-десять и удовольствие от дела получать начнет. Я же получаю. Вильгельм закашлялся и сиплым голосом произнес:

— А давайте все-таки к делам нашим перейдем… скорбным.

И дядюшка вздохнул. Встал. Заговорил.

…сложно, неимоверно сложно, осознать, что ты – лишь часть семейного имущества,и отнюдь не самая ценная. Вазы иные подороже будут, не говоря уже о манускриптах. Сложно наступить на горло обиде. Решиться. И уйти. Ему ведь не запрещали, верно? А если так, то и ошейник родовой клятвы, пусть и сидит хорошо, но не давит. …ему было шестнадцать. Двe смены белья – школа приучила довольствоваться малым. Еще две – одежды,той, которая попроще,ибо по дедовому настоянию гардероб обновили. Ведь Вирхдаммтервег, сколь бы никчемен он ни был, не может ходить в обносках.

Башмаки. Куртка, позаимствованная у мальчишки-конюшего. Обошлась она в пару монет. Те самые монеты, полученные на карманные расходы. И отец никогда не был жаден, а Фердинанд не спешил тратиться,и удалось скопить почти две сотни марок. Настоящее богатство. Шестнадцать лет – тот возраст, когда легко решиться на безумства. Уйти из дома.

На прогулку, само собой. Он привык гулять по долгу и вообще был уверен, что искать раньше вечера не станут. Он оставил записку в комнате, на видном месте, надеясь, что ее хватит… ему ведь шестнадцать. По законам Империи он – личность совершеннолетняя, отдающая отчет в собственных поступках и способная нести ответственность за оные.

…главное было, убраться подальше. И спрятаться получше, потому что второй раз ему не позволят уйти. Как же… опора и надежда… а на самом деле счетовод, которого посадят за бухгалтерские книги, снимая с наследника тяжкое бремя финансовых забот. И не посмеешь отказаться. Интересы собственные? В свободное время. Да и то… ему повезло.