Книга Танго на цыпочках, страница 196 – Екатерина Насута

Кукла Маша, кукла Даша, кукла Ника.

Кожа не белая — грязно серая, одежда грязная до такой степени, что невозможно понять, что на ней одето. Глаза закрыты, ее замечательные, зеленые с огоньками глаза закрыты, а на плече дурацкая импровизированная повязка.

Салаватову и прикоснуться к ней не позволили. Правильно, он же убийца, маньяк и сумасшедший, которого нужно запереть подальше, чтобы не смущал покой граждан.

Иван Юрьевич вызвал «Скорую», и Нику прямо с причала увезли в больницу. Иван Юрьевич сказал про критическое состояние, закрытый перелом, огнестрельную рану и опасения врачей. Зачем ему вообще понадобилось делиться информацией, Салаватов не понимал, но был благодарен.

Оставалось ждать и молится, не важно кому: Богу, Дьяволу, Великому духу, кто-нибудь да должен услышать.

Иногда Тимур начинал разговаривать вслух, шепотом, сам с собой, будто юродивый, на которого снизошло благословение свыше, в такие минуты ему казалось, что еще немного, и Ника его услышит. Она проснется, а при встрече скажет: "Ну и чушь ты нес, Салаватов"

Лишь бы проснулась.

Лишь бы сказала.

Если бы он был на воле… Если бы он был рядом с нею, в палате, то можно было бы сидеть, накрыв ладонью ее руку и слушать ее сердце, и не зеленую лесенку на мониторе, а настоящее, живое, которое медленно сжимается, проталкивая кровь в сосуды. Пока живо сердце, жива и она. Слушать и нашептывать единственную известную ему молитву. В ней всего-то два слова.

Не умирай.

Доминика

В больнице потолок белый, настолько белый, что глазам больно. А закрыть не получается — глаза не слушаются. И плакать тоже не получается. Ничего не получается, только лежать и пялиться в белый-белый потолок. Я уже успела изучить спиной каждый катышек, каждую впадинку на больничном матрасе. Наверное, еще немного и прорасту в него, пущу корни, точно какой-нибудь вьюнок. Нет, вьюнком быть не хочу, лучше буду кустом роз, большим, красивым с блестящими листьями, колючками и белыми цветами… Белыми? Как потолок? Нет, цветы будут нежно-розовыми, как пастила, которую продают на рынке.

Обожаю пастилу.

Медсестра уверяет, что совсем скоро я смогу бегать. Не верю. Розовые кусты не бегают, они растут, тянутся, подставляя солнцу зеленые ладошки-листья, дрожат, переговариваясь с ветром, и ловят капельки росы.

От лекарств в голове туман-туман. И во рту сухо, а позвать кого-нибудь лень. Необъятная вселенская лень — это тоже последствие лекарств, которыми меня пичкают. Лекарства поступают в кровь через прозрачную трубочку, если постараться и скосить глаза, то трубочка попадет в зону видимости. Она и еще большой ящик синего цвета, что за он — разглядеть не удалось. А спрашивать лень. И голову повернуть тоже лень.

— Как наше самочувствие? — Медсестра улыбалась так, словно здесь и сейчас проходила пробы на участие в новом сериале.

— Вы выглядите гораздо, гораздо лучше. — Радостно сообщила она. Если я выгляжу хотя бы вполовину так же плохо, как чувствую, то мумия царицы Клеопатры по сравнению со мной красавица.

— Не обманывайте. — Медсестра помахала пальцем. — Вам совсем не так плохо.

— Плохо.

Раздражение на эту девицу, которая улыбается и не желает понять, что мне нужны покой, сочувствие и неназойливая забота, выплеснулось наружу. Слово получилось сухим и невкусным. Как таблетка. Слово-таблетка… пожалуй, в этом что-то есть.