Книга Белая башня, страница 106 – Екатерина Насута

— Воняет здесь. Зверски.

Огонь догорел ближе к вечеру. И да, вони не стало меньше, скорее наоборот, она усилилась, сделалась ядреней и обрела новые ноты. Теперь к химозному смраду добавились легкие оттенки тухлятины.

В общем, даже смена места не слишком помогла.

— А если оно все равно восстановится? — барон то и дело выбирался из пролеска к реке, которая медленно заполнялась водой. Выгоревшее русло дышало жаром, и потому над рекой весьма скоро снова поднялся туман. Или пар.

Или что-то еще, влажное, вонючее и тяжелое. Правда, это марево висело над водой, слегка цепляясь за останки сгоревших камышей. Вода же мешалась с пеплом и землей, превращаясь в черную жижу.

— Тогда мы повторим все еще раз.

— А если…

— И еще раз.

— А если все равно? — барону явно не терпелось поближе подобраться.

— Тогда мы объединим усилия и попробуем использовать силу.

— А… почему вы сразу? — Джеру явно не терпелось посмотреть на этакое диво.

— Потому что есть такое правило, если можно обойтись без силы, то стоит обойтись без нее, — ответил Винченцо. — Сила тратится легко. И если войдет в привычку использовать её по поводу и без, то однажды её не хватит, когда она будет действительно нужна.

— Ага… — Джер все же приблизился к краю щита и ткнул в него пальцем. — Там же уже не горячо…

Щит убрали.

И Миха сам вышел за границу.

Там воняло еще ядреней. И кажется, запах добивал не только его. Карраго помахал перед носом ладонью, потом чихнул и скривился. Винченцо поморщился, а вот Миара закрыла глаза.

— Хорошо… что-то есть в нем такое, успокаивающее…

Что именно её могло успокоить в этой вони, Миха решил не уточнять, но направился к берегу.

уточнять, но направился к берегу.

Глава 26

Ирграм

Вопль твари, сотрясший воздух, заставил его вжаться в землю. этот крик, слышимый, правда, где-то на грани восприятия, выворачивал разум. И тело отзывалось мелкой дрожью. Ирграм сдавил голову руками, испытывая одно, почти непреодолимое чувство — броситься.

Туда, где поднималась стена грязного огня.

Где заворачивались вокруг клубы пара. Где плавилась земля и с нею — все-то живое, что в земле этой было. И тварь, она тоже была живой.

А теперь умирала.

Ирграм заставил себя лежать. Он уткнулся лицом во влажный мох, он закопался бы в него вовсе, спрятавшись там, в спасительном переплетении корней. По руке пробежала мокрица. И прикосновение её заставило вздрогнуть.

А потом тварь в реке издохла.

Или просто замолчала.

Ирграм не сразу решился подняться. Он еще долго, как ему показалось, лежал, мелко дрожа, пытаясь успокоить растревоженный разум. И потом, приподнявшись на локтях, втянул воздух.

Пахло гарью.

Дымом.

Сгоревшим деревом. Гнилью и плесенью. И еще волосом.

Он потряс головой и заставил себя подняться. Тело все еще сотрясала дрожь, приступами, и приступы эти отзывались судорогой в пальцах.

— А я ведь… — почему-то показалось очень важным заговорить, словно бы речь, собственный голос, могли избавить Ирграма от слабости. — Почти уверился… что неуязвим. Будет мне урок.

Рытвенник, лежавший рядом, глядел с недоумением.

— Ты… не слышал?

Слышал.

Но… то ли, что слышал Ирграм? Или на него голос твари не оказывал такого уж влияния? А если так, о чем это говорит? Думать было сложно, и Ирграм поднялся, опираясь на древесный ствол. Смахнул с шеи то ли жука, то ли паука, и огляделся.