Книга Дикарь, страница 179 – Екатерина Насута

Яд?

Миха ничего не чувствовал.

— Может, не сразу подействует. Но подействует обязательно. Такая зараза. Она уже в твоей крови…

Взгляд внимательный. И Миха спотыкается. Почти. Удерживается. Рычит. Дикарю ведь можно и порычать. Шаг.

Еще один. По кругу. Вытоптали его, наверное.

И снова шаг. Чуть меньше. Чуть медленнее. Самую малость. Иначе не поверит. Лучник внимателен. Но и Миха не дурак. Двигаться. Не останавливаться. Быть может, чуть дернуться.

Влево.

И вправо.

Улыбка Лучника становится шире.

— Мальчишка где?

— Обойдешься, — Миха запнулся на середине слова. И задержался на миг. Этого хватило, чтобы стрела сорвалась, а воздух сделался плотным, тяжелым.

Этот воздух мешал разминуться. Острие рассекало его, а вдогонку уже летела вторая.

И третья звенела, готовая сорваться с тетивы. Кинулась навстречу земля. Миха видел пыль. Траву. Он ощутил удар собственно тела, и как покатилось оно, уходя от стрел. Дышать стало нечем. Он вдруг явно увидел пыльную землю. и траву. И сапоги этого человека. Тоже пыльные, грязные.

Близкие.

Когти впиваются в них, и в ноги, дергают, опрокидывая человека на спину, но тот выворачивается. Он не хочет умирать. У него есть другое оружие.

Он ловок, что зверь.

И Миха не хуже.

Клинок пробивает-таки шкуру, чтобы застрять на ребре, и Миха рывком выдирает его из руки, выворачивая эту руку до хруста.

До стона.

— Не убивай! — этот вопль заставляет очнуться. — Еще пригодится…

Старик спешит, прихрамывая на обе ноги, в руках его — нож, но сам жив, что хорошо.

— Х-хрен вам, — Лучник дергается, пытаясь подняться, а на лице его появляется такая предвкушающая улыбка, что желание узнать, какую пакость он приготовил, отшибает напрочь.

Одно движение и шея хрустит.

А тело оседает на мятую пыльную траву. И только по-прежнему протяжно, жалобно, блеют овцы.

— Вот зачем… — Такхвар сплюнул и махнул рукой. — Можно ж было допросить.

— Опасно, — Миха потрогал ребра. Рана затягивалась, кровотечение прекратилось само собой, да и в целом он чувствовал себя неплохо. На всякий случай он отодвинул от покойника клинок.

И лук.

Осмотрел тело, убеждаясь, что свернутая шея — веский аргумент в споре. И сел рядом.

— Мальчишка?

— Спит. К счастью. Иначе полез бы, — Такхвар отер лоб. — Они, стало быть. Теперь понятно.

— Что понятно?

— Клеймо, — он наклонился и развернул руку.

Левую.

Правая была вывернута и почти оторвана.

— По исполнению контракта клеймо исчезает. Если исполнен.

Кругляш ожога медленно истаивал на ладони.

— Не сразу. Поэтому они и не вернулись.

— Меньше надо было выпендриваться, — буркнул Миха и поднялся. — Убили бы, и все дела.

Старик побледнел, представив подобный вариант.

— А этот где? Который местный?

— Там. Связал. Судить будем. Идиот, — Такхвар сплюнул, хотя и не на покойника. — Чего ему не хватало, а?

Этого Миха не знал.

— Вы бы отдохнули, господин дикарь. А тут я и сам справлюсь.

Предложение выглядело на редкость заманчивым.

Верховный очнулся посреди ночи. Ныла рука. Та самая, золотая. Боль была не сильной, но муторной. Она рождалась где-то у запястья, поднимаясь выше. Покалывало локоть. Ломило плечо. И сердце вновь сделалось неспокойным.

Некоторое время он лежал, прислушиваясь к темноте.

Пусто.

И раб, которого Верховный держал при себе, тихо сопел на коврике у двери. Стоило, однако, пошевелиться, и тот сел, растерянный спросонья, но готовый служить.