Книга Эльфийский апокалипсис, страница 59 – Екатерина Насута

И император тоже. Он стоял вполоборота и смотрел на подданных будто бы свысока. И читалась во взгляде мудрая мудрость и некоторое даже снисхождение к неразумным детям, коими ему случилось править. Сиял золотом парадный мундир. Сиял каменьями эфес шпаги. В общем, сияло все. И так, что через экран слепило.

Но главное…

— Ты не похож! – С ясностью осознав это, Бер посмотрел еще раз.

На портрет. На императора. Снова на портрет.

Черты лица Александра… да обыкновенные, какие-то среднестатистические и отвратно незапоминающиеся, тогда как у того, на портрете, они были словно жестче. И ярче.

— Когда… в общем, когда отца не стало, я был молод. Еще моложе, чем сейчас. И это вызывало некоторые… сомнения. И пиарщики предложили немного усовершенствовать портреты, чтоб народ не переживал, что править будет слишком молодой император. Солидности добавить. Как они выразились, «визуально наделить весом и харизмой».

— Харизмы у тебя и так с перебором.

— Спасибо. Вот и… Съемки провели, фото обработали, чтоб выглядел соответствующе. И выпустили в народ. Это первый момент.

— А второй?

— А второй… скажем так, своего рода особенность. Сила моя помехи дает, такое вот размытие… У отца тоже было, но когда нервничал. А я посильнее, стало быть. И помех больше. Изучать изучали, но сам понимаешь… – Бер понимал. Кто позволит всерьез императора изучать. – Пришли к выводу, что сублокальная аномалия оптического поля. Или как-то так. Объяснение есть, но я его, честно, не очень понял. Но две диссертации защитили, да… Главное, снимки цифровые получаются всякий раз слегка иные. Усредненные, что ли. После официальных фотосессий их все равно дорабатывают. А если неофициально щелкнуть меня, на свои портреты и себя самого я похож не буду. Кстати, пленки вообще засвечиваются. Пробовали. Так что, кто меня знает, тот и при встрече узнает. А кто нет, то по портрету бесполезно и пытаться…

Софья Никитична чувствовала себя странно. С одной стороны, было несколько неловко за свою несдержанность, с другой… хотелось повторить. Уж больно прекрасно было выражение лица Тополева.

И не только его.

С третьей – снова было неловко, но уже перед внуком и его девушкой. А что девушку Иван полагал своею, в этом сомнений не осталось. Очень уж характерным сделалось выражение его лица.

Прям как у покойного Кошкина. И у Пашеньки, хотя тот вряд ли признается, но…

— Возвращаемся, – мрачно произнес Тополев, поглядевши на Софью Никитичну так, будто о чем-то догадывался.

Потом покосился на свой перстень. На князя. На несчастного барсука, который и вправду был каким-то слишком уж большим.

Мутант, что ли? Скорее всего. Темная сила в нем ощущалась. Она-то и откликнулась на слабый импульс, позволив поднять барсука, не используя полностью свою.

— Конечно, – покивал князь, – возвращаться надо… Что творится, что творится… Рептилоиды среди нас… и барсуки-оборотни достигают духовного совершенства…

Щека Тополева дернулась. И глаз дернулся, и угол рта тоже.