Книга Хроники ветров. Книга суда, страница 95 – Екатерина Насута

— Ты? Живой?

— Живой.

— Живой! - Михель обнял так, что кости затрещали. - Живой, сукин ты сын! А я и говорю, что вернется, что таких костлявых не то, что жрать - смотреть тошно! Давай в дом. Мамко! Батько!

От крика уши заложило, ребра после дружеских объятий ныли, но на душе было легко и приятно. Вот только один вопрос мучил, и Фома его задал:

— Ярви где?

— Да тут она, куда ж ей еще иди, - Михель враз помрачнел и тихо добавил. - Только тут дело такое… пошли в коровник, что ли, а то чего на улице разговаривать?

Темное приземистое здание занимало дальний угол двора и по размерам равнялось дому, а может и больше.

— Ты извини, что тута, - Михель отпирая замок, - в доме нормально поговорить не дадут, батько, он брату верит и ничего слушать не станет. А я супротив его не могу.

Под соломенной крышей обитало сыроватое пахнущее сеном тепло, дремали коровы, бестолково толклось в загоне овечье стадо, копошились во влажной грязи свиньи.

— Ты ж ничего толком и не сказал, куда уходишь, надолго ли, вернешься или нет. Я-то знал, что вернешься, но батько и слушать не захотел. Сказал, что раз нету тебя, то негоже бабе одной жить. И раз уж Ярви в деревне осталась, то пускай в дом и возвращается. Ну она-то, может, и не сильно хотела, но вернулась, потому как знает, что батьку перечить нельзя. А на второй день он ее Удольфу помогать отправил. У того жена болеет, а дочки с хозяйством и не справляются. Вот она и ходила, туда провожу, и назад тоже, но не могу ж я с нею целый день сидеть-то.

Корова, высунув морду в дыру помеж досок, шумно тянула воздух влажным носом, длинный розовый язык то и дело прочищал ноздри, то в одну залезет, то в другую.

— Ну сначала-то оно ничего было, видать, понял, что нехорошо сироту обижать. И Ярви возвращалась спокойная, а потом снова плакать начала. И синяки появились. А вчера и вовсе с лицом разбитым пришла. Упала, говорит, а где ж она упасть могла, когда никогда не падала? Я у дядьки выспросил, а он к батьку побежал. Дескать, стращаю и за ведьму заступаюсь, которая и меня совратить пытается, оттого и на добрых людей напраслину возводит. - Михель смущенно пожал плечами. - Ну а у батьки разговор короткий, ее выпорол, а мне со двора выходить запретил.

Корова вздохнула, точно сочувствовала хозяину, и поскребшись черно-белым боком о стену, отошла в другой конец загона. А Фоме вдруг подумалось, что Михель похож на эту корову, здоровый, сильный, а толку никакого. Отца он боится, дядька - родной человек… Ничего, Фоме не родной и бояться Фома никого не боится. И пистолет в кармане придает уверенности.

— Где живет?

— Кто? - Михель виновато улыбался.

— Дядька твой. Далеко?

— Да не, через три хаты к дороге ближе. А что ты делать собираешься?

— В гости сходить, - Фома почувствовал, что еще немного, и он всадит пулю между этих чистых незамутненных разумом глаз. Завидовал он. Было бы кому завидовать…

Квадраты окон на белой стене, покатая крыша, заботлива выстланная черепицей, и забор из уложенных волной досок. За забором хрупкая темнота весенней ночи, из которой скалится, рычит цепной пес. И хозяин, взбудораженный лаем, вышел-таки на крыльцо.

— Кого там принесло, на ночь глядя?

— Ты - Удольф? Который брат герра Тумме? - Фома вдруг понял, что не имеет представления о том, что говорить. Пистолет в кармане, но ведь просто войти и выстрелить нельзя.