Книга Хроники ветров. Книга суда, страница 197 – Екатерина Насута

Она качает головой, не соглашается. Интересно, Коннован тоже умрет? Скорее всего. Жаль, она не заслужила смерти, в ней нет ненависти, но и света тоже не видно.

Понимание было внезапным.

Он просто не видит свет!

Слепой, барахтается в темноте, считая, что она и есть мир. А если ошибка? Если дело совсем не в мире, а в том, что он, Вальрик, просто не способен видеть ничего, кроме боли?!

Сломали? Там, в лаборатории, когда копались в черепе, или еще раньше, в белом-белом коридоре, когда он тупо шел вперед, пытаясь выжить. Или когда Джулла умерла? А может еще раньше? Когда на арену выходил, дурея от крови. Заразился ненавистью, как болезнью.

Нельзя ошибиться, а думать не выходит. Венец чересчур тяжелый… снять, хотя бы ненадолго. Не получается, иглы-зубы вросли в череп, а темнота снова клубиться, подступая ближе, и шепот, шепот… не слушать, не вслушиваться, не позволить одурманить себя.

Решай, Князь мира! Они ждут.

— Сними это, пожалуйста, Конни. Сними с меня это!

Не выходит. Правильно, нельзя быть Богом ненадолго, судья должен решить… но что решать, когда так больно.

— Тихо, все будет хорошо, князь. - Коннован обнимает, укладывает на кресло. - Скорее всего, ты сам должен. У тебя получится.

Должен. Только он не знает, что делать. Ее ладони сжимают руку, ее шепот успокаивает. Не так страшно. Закрыть глаза. Снять барьер, шагнуть навстречу. Первый шаг всегда сложно. А дальше?

Пить, глоток за глотком, содрогаясь от горечи. Невидимый яд сжигает изнутри. Еще немного. И еще. Ни тени не оставить на свободе. Все верно, тьма к темноте, ненависть к ненависти… быть может миру станет немного легче.

Видишь, кто бы ты ни был, приведший сюда. Чаша твоя пуста отныне.

Вальрик справился.

— Получилось, - ее голос возвращает. Открывать глаза тяжело. Дышать тяжело. Жить тяжело. То, что внутри, душит, пытаясь выбраться на свободу.

— Сейчас, я попробую снять эту штуку, и мы вернемся домой…

— Нет. Ты… должна… убить… так надо.

Коннован понимает с полуслова. Да, она и раньше была понятливой.

— Посмотри мне в глаза, Вальрик.

Лиловые. Раньше черными были. Длинные ресницы, почти как у Джуллы, только белые. Прозрачная слеза скользит по щеке. Медленно. Мир остановился.

— Извини, - шепчет Коннован и следом за словами приходит боль. Снова боль, на сей раз мягкая, успокаивающая, унимающая черноту внутри. Щелчок, и синяя звезда срывается в полет лишь для того, чтобы вонзить иглы в белую ладонь. И успокаивается, гаснет, обернувшись разноцветным мячом.

— Прости меня, пожалуйста.

Слова проникают сквозь боль, как кровь сквозь пальцы. Много… почему так много крови? Полукруглая гарда, длинная рукоять, а лезвия не видно. И тело немеет, это потому что сердце стало. Нужно вынуть. Руки в крови, скользят. Неудобно. И слабость непонятная.

— Помоги. Пожалуйста.

Коннован молча вытаскивает саблю. Но все равно больно, с каждой секундой все больнее. Мир кружится. Летит вниз.

Жесткий пол и ласковые руки, утешают, успокаивают, прогоняют боль, дарят солнце. Снова тепло и снова счастье. Длинные светлые волосы и черно-карие глаза, тень на щеке, песчинка в уголке рта. Улыбается. В ее улыбке потерянный свет.

— Спасибо…

Коннован

Ненавижу себя. Он умирал долго, медленно, хотя совсем не цеплялся за жизнь. Треклятый обруч раскрылся почти сразу, лежит на полу, скалится окровавленными зубами. И темнота исчезла, оставив после себя оплавленные стены зала и обыкновенную ночь за стеклянным потолком.