Книга Хроники ветров. Книга желаний, страница 219 – Екатерина Насута

Врач сказал, будто у Фомы чрезмерно впечатлительный и легко возбудимый склад личности. Значение этих слов осталось где-то по-за сознанием, а сами они глубоко врезались в память, наравне с воплями тех, кто умирал в железных клетках.

Когда крики стихали, то люди в зеркальных шлемах с нескрываемой брезгливостью вытряхивали останки на землю, и в клетку попадал очередной приговоренный.

Целый день, целый проклятый день Фома стоял на той площади и смотрел, как одни люди убивали других. Убивали не в порыве ярости, не в бою, когда пролитие кровие себе подобного оправдано необходимостью выжить, а в назидание другим.

А один из приговоренных, совсем еще молодой парень, перерезал себе горло, думал обмануть этих… тварей. Повелитель же приказал сжечь его жену. Боже, как она кричала… но никто из толпы не решился заплакать, потому что слезы могли посчитать признаком неповиновения.

А ведь все из-за них, из-за Вальрика, из-за Морли, из-за Селима и самого Фомы. Если бы они не появились в стойбище, если бы не просили о помощи, то ничего бы не было, ни вертолетов, ни расстрела, ни этой жуткой казни.

Им с Селимом отвели отдельную палатку, точно такую, какую они забрали в разграбленном лагере пастухов. Смешно, тогда, помнится, Фома жутко переживал из-за того, что люди убивают людей, и сочувствовал кандагарцам. Теперь вот можно считать, что справедливость восстановлена, кандагарцы с лихвой расплатились.

— Не молчи, — попросил Селим. — Скажи что-нибудь.

Что сказать? Что ему жаль, что так получилось? Что Фома не хотел ничьей смерти? Он всего-то и мечтал, что увидеть живого вампира и написать труд об этих существах, а если повезет, то прикоснуться к утраченным людьми знаниям. Увидел. Прикоснулся. Вон эти знания, железными кольцами сжимают запястья Селима.

— Фома, ты это… в порядке?

Про какой порядок он говорит, когда вокруг все так… страшно? Когда больше всего на свете хочется вернуться в родную библиотеку и спрятаться где-нибудь между полок…

— Фома, посмотри на меня. — Селим не отставал, его назойливое внимание раздражало, Фома хотел было сказать, чтобы Селим отстал, но для этого нужно было открыть рот, а не получалось. Челюсти свело, и вообще он лица не чувствовал.

Пощечину, правда, почувствовал, крепкую и отнюдь не дружескую.

— Ты, как нас сюда привели, сидишь, в одну точку уставившись, и улыбаешься. Я уже и испугался, что все, свихнулся. — Селим не смеялся, он был серьезен, как никогда.

— У нас в деревне был один охотник, так на его глазах медведь товарища егоного задрал, на самом-то ни царапинки, а все одно до конца жизни дурачком стал. Сволочи они. Скоты. Твари ублюдочные…

Запас ругательств бывшего браконьера был неисчерпаем, Фома слушал молча, чувствуя, как потихоньку, с каждым бранным словом, душу отпускает. Оттого, должно быть, и не заметил, как в палатке появился еще один слушатель.

— Законы Кандагара разумны, — спокойно произнес Повелитель, но при этом так глянул на Селима, что тот сразу заткнулся.

— Тем, кто долгие годы жил, не имея представления о законности, тяжело смириться с необходимостью следовать определенным правилам, однако со временем даже упрямые варвары поймут, что именно наши законы позволили Кандагару восстановить былое могущество. Следовательно, наш путь — единственно правильный и возможный, но вы, находясь в шоковом состоянии, не способны к адекватной оценке произошедшего. Поэтому, человек, я прощаю тебе твои слова, однако надеюсь, что тебе хватит разумности не повторять их в другом месте. Вам оказана величайшая честь, люди. Сама Великая Мать Аанья изъявила желание видеть вас.