Онлайн книга «Ненаследный князь»
|
Рукавом. — То есть ты работаешь много? — уточнила Евдокия, поглядывая на дверь. Сейчас более чем когда бы то ни было она нуждалась в Лютике. Он найдет способ избавиться от Аполлона… …он всегда находил способ разрешить проблемы, казавшиеся Евдокии неразрешимыми. Как правило, касались оные проблемы не финансов, но людей, общение с которыми у Евдокии не ладилось. — Я? Я еще молод, чтобы работать. — Аполлон даже возмутился этаким предположением. — Успею за жизнь наработаться. Мама так говорит… Ну да, ежели мама говорит… …страшно подумать, что предпримет дражайшая Гражина Бернатовна, обнаружив побег драгоценного своего сыночка. — Аполлон. — Да? — Он подался вперед, горя желанием услужить, если, конечно, услуга не потребует чрезмерных усилий. Все-таки здоровьем он обладал слабым, такое надорвать проще простого. — Помолчи. — Что, совсем? — Совсем… — И стихов не читать? — Аполлон насупился. Все ж таки не часто ему доводилось встретить благодарного слушателя. Все больше на жизненном пути, каковой сам Аполлон полагал нелегким, щедро пересыпанным терниями и совсем реденько — звездами, попадались слушатели неблагодарные, норовившие сбежать от высокого слова. А то и вовсе отвечавшие словом низким, можно сказать, матерным. Соседка же, та самая, у которой задница большая — конечно, не с две корзины, тут Аполлон слегка преувеличил, исключительно в силу творческой надобности, — вовсе мокрою тряпкой по хребту огрела. Бездельником обозвала еще… а он не бездельник. Он студент. И поэт. Вот войдет в энциклопедию, как матушка пророчит — ей-то небось видней, чем соседке, — тогда-то и поплачет она, злокозненная, вспоминая, как великого народного поэта грязною тряпкой охаживала… Аполлон задумался. Сей момент, не дававший покоя мятущейся и слегка оголодавшей с утра — а то маменька небось шанежки затеяла — душе, настоятельно требовал быть увековеченным в словах. А то ж куда это годится? Каждый поэта обидеть норовит… Аполлон вздохнул и откусил от леденцового петушиного тела половину. Раз говорить не велено, он помолчит, он же ж не просто так, а с пониманием. Вон невестушка нечаянная, хоть и бывшая, хмурится, губу оттопырила, за косу себя дергает, небось печали предается. А и сама виноватая… соглашалась бы, когда Аполлон ее звал замуж, глядишь, уже б до храму дошли… и зажили бы душа в душу, как маменька велит. Но маменьке Евдокия сразу не глянулась. — Гонорливая больно, — сказала она, едва за ворота выйдя. — И старая. Оно-то так… старая… на целых девять лет старше, а это ж много, почитай, половина Аполлоновой жизни… и потому жаль ее даже, бедолажную… Аполлон вздохнул. От жалости и еще от голодухи он повел носом, но в поезде пахло нехорошо, поездом. И то, верно маменька говорила, что все поезда — это от Хельма, что людям-то положено ногами по земле ходить. Или на совсем уж крайний случай бричкой пользоваться. А чтобы железная громадина, да паром пыхая, да по рельсам ползла… и воняла. Или это уже от Аполлона? Он поднял руку и голову к подмышке наклонил, пытаясь уловить, от него ли потом несет. А ведь мылся позавчера только… он бы и почаще в баню заглядывал, но мама боялась, что после парилочки застудится… …как она там, одна и с шанежками? Управится ли? Аполлон вздохнул, скучая сразу и по маменьке и по шанежкам… и Евдокия, сунув кончик косы в рот, ответила таким же тяжким вздохом. |