Онлайн книга «Ненаследный князь»
|
— И соблазнов много, — произнесла Гражина Бернатовна, отправляя в рот засахаренную клюквину. У нее, стало быть, щечки от клюквы не краснеют. — Срамные времена. Маменька, чувствуя, что все идет хоть не по плану, но близко, поспешно согласилась. Ужас, а не времена. Как только жить можно? — Куда ни глянь, то кабак, то дом игральный… мой мальчик вырос в строгости… Аполлон лишь шумно вздохнул да, пользуясь тем, что матушка отвлеклась, стащил еще одно яблоко. Видать, в строгости, где бы она ни находилась, яблок ему не перепадало. — Конфету хочешь? — шепотом спросила Евдокия. Жениха было по-человечески жаль. — Шоколадную? — Ага. И с орешками… — …и девки нынешние пошли… разврат сплошной. Я так одной и сказала, которая на моего Полюшку заглядывалась, а сама-то… обрядилась, как… — С орешками мне нельзя… — Он потупился, признаваясь: — От орехов почесуха приключается… но если только одну. Конфету Евдокия передала под столом. — Спасибо, — искренне сказал Аполлон. — Ты мне нравишься! Выходи за меня замуж! И маменька, услышав заветное, радостно всплеснула руками: стало быть, поладили детки. — Я… — Евдокия прокляла себя, знала же, что жалость до добра не доводит, — я подумаю. — А чего думать? — Гражина Бернатовна разом позабыла про девок и срамные наряды, в которых ноги видать, а как ветер подует, то не только ноги, но и задницу… — Ты небось не молодеешь… — Я подумаю, — повторила Евдокия, стискивая вилку. Пусть мог ила недорытой останется, но сражаться Евдокия будет до последнего. — …и женихи в ворота не ломятся. А когда б и ломились, то знай, что лучше моего Полюшки мужа не сыскать. Он у меня красавец… Аполлон от матушкиной похвалы зарумянился, взор потупил, ресницами взмахнул. — И умница, каких поискать… он у меня стихи пишет. Неужели? Евдокия заткнула себе рот конфетой. Шоколадной. С орехами. Ей-то точно запоры не грозили, впрочем, как понос, краснуха и прочие детские, давным-давно изжитые болезни. — Полюшка, почитай свои стихи… — Ну ма-ам… — Почитай, сказала. Аполлон со вздохом поднялся, вытер лоснящиеся пальцы о рубаху и, выпятив для важности грудь, прочел: — Однажды, в погожую летнюю пору, корова нагадила подле забору… Модеста Архиповна поспешно подняла граненый стакан с медом, притом хитро рукой заслоняясь, осы притихли, а Гражина Бернатовна захлопала, всем видом своим сына поддерживая. И опять в Евдокию вперилась. Надобно что-то сказать… Аполлон вон ждет, ковыряет пальчиком скатерть, смущение изображая. — Жизненно, — оценила Евдокия. И жених, глядевший на нее искоса, с опасением, должно быть почуяв в будущей супруге нездоровые критические наклонности, духом воспрял. — А то! Корова-то соседская… нагадила, а оно и воняет… вот и сочинилось. Там еще мухи были. Но я про мух писать не стал. — Отчего же? — Рифмы не нашел. — Аполлон стыдливо потупился. — Мухи… и мухи… а два раза если, то это уже повтор будет. С повтором уже нехорошо. — Мухи… духи… — пробормотала Евдокия, сдерживая смех. — Мухи… духи… мухи… Аполлон застыл. Взгляд его затуманился, рот приоткрылся; и оса, до того витавшая над сахарными локонами, стыдливо присела, не желая, верно, гудением своим прерывать тонкий творческий процесс. — Придумал! — воскликнул Аполлон, ударяя в грудь пудовым кулаком. — Это… сейчас я… во! А над кучей мухи витают, точно духи! |