Книга Ненаследный князь, страница 127 – Екатерина Насута

— И мне горестно, что мишенью для них стала бедная панночка… у меня лучшие целители… мы все будем молиться о ее выздоровлении.

В этом Себастьян не сомневался. А вот остальное… и не он один, кажется, понимал, что его превосходительство — нет, не лгут — слегка искажают факты во избежание паники. Эльфийка нахмурилась, но, к счастью, промолчала.

Волшба творилась уже в гостиной.

Та самая, с душком гнили… от кого исходила?

От Мазены Радомил, но и понятно: на нее направлено было проклятие. Вывели самую родовитую и… опасную? Если прав Евстафий Елисеевич и колдовка вознамерилась очаровать королевича, то панночка Радомил — конкурентка. Древней крови. Сильной.

Слишком знатной, чтобы размениваться на такие глупости, как конкурс красоты, но…

…Радомилам закрыт путь ко дворцу, а если бы Мазене случилось попасть…

…встретиться с королем или королевичем…

…устоял бы он против взгляда ее? Того самого, затягивающего, ведьмовского? Против глаз, которые не бездна, но бездонные Полесские озера, что пьют солнечный свет, наполняясь им до краев, меняя цвет, маня…

Себастьян вздрогнул и отогнал воспоминания.

И вправду опасна… кровь на кровь отзывается, так говорят.

А колдовка умна. Но которая? Все были на виду. И значит, проклятие принесли уже подготовленным, спрятанным. Во что?

В швейную иглу Ядзиты? В нюхательные соли Иоланты, флакончик с которыми она не выпускает из рук? В сложное витое ожерелье Габрисии? Или в веер Богуславы? Ах, до чего мерзотная, до чего скользкая ситуация… и ничего-то с нею не поделаешь…

…произошедшее привело Евдокию в замешательство.

Проклятие?

Серая гниль? О нет, с серой гнилью ей довелось сталкиваться на Острожских рудниках, в которых маменьке предлагали выкупить пай. И Евдокия самолично отправилась с инспекцией.

Семнадцать ей было.

И сама себе она казалась умудренной жизнью, опытной… наивной, и наивности этой хватило, чтобы спросить, чем же таким сладко-яблочным, душным пахнет в воздухе. Ей запах этот показался неуместным среди угольно-дымной вони серы, камеди и каменной пыли, которая висела в воздухе, и дышать приходилось через платок.

Смрад паленой кости.

Конского, человеческого пота… грохот и муть, когда само солнце, пусть и висевшее здесь низко — крупное, желтое, — казалось тусклым, как старый медень.

— Серая гниль, панночка, — ответил сопровождающий. Его приставили к Евдокии, чтобы не вышло беды, потому как женщина, пусть и одетая в мужской костюм, да с револьверами, да с троицей охранников, но все — женщина.

Чистенькая.

Пришедшая из-за гор, из мира, каковой местному одичалому люду казался едва ли не Вотановыми чертогами. И первые дни за Евдокией следили. Она ощущала на себе взгляды, настороженные, но жадные, преисполненные почти животной похоти. И взгляды эти заставляли слушаться провожатого, не отходить от охранников и руки держать на револьверах.

— Идемте, панночка. — Он повел ее по проходу, выгрызенному в теле скалы многие столетия тому, когда и земля, и сами выработки принадлежали еще гномам. Оттого проход был узким, извилистым, человеку крупному — как развернуться?

И сейчас Евдокия не понимала, зачем ей показали это?

Из желания сбить спесь с краковельской самоуверенной панночки? Из подспудной ненависти к ней, которая вернется в свой мирок, чистенький и аккуратный, выкинув из памяти Острожские горы? Или просто потому, что она спросила?