Книга Змеиная вода, страница 53 – Екатерина Насута

— Муж у неё, - Захар замечает и решается развернуть эту руку. – Изрядная скотина. Частенько бил.

И Людмила кивает, подтверждая.

— Она сюда и заглядывала, когда совсем уж плохо становилось. Мазь брала, от синяков.

— А жандармерия что? – Бекшеев стиснул рукоять трости.

Синяк был не один. Просто тот, на руке, самый яркий. А вот на ребрах почти уже исчез, его и заметить можно, лишь хорошо приглядевшись.

А вот на ногах, выше колена, еще синие, свежие совсем.

— А что жандармерия? Что они могут-то? – Захар мертвую отпустил.

— Не знаю… задержать?

— Чтобы кого-то задержать – повод нужен. Вам ли не знать.

— А…

— Она отказывалась писать жалобы, - тихо произнесла Людмила. – Они часто отказываются… почти все… Приходят вот с синяками и ушибами. Порой с трещинами в ребрах. С отбитыми почками… с сотрясениями, после которых стоять на ногах не могут. И говорят, что сами упали. А стоит… завести… что заявление, жалобу… что обвинить…

Людмила качает головой.

— Никогда этого не понимал, - Захар продолжает осматривать тело и морщится.

— Вы мужчина.

— Зато вы женщина. Донесли бы, чем это заканчивается…

— Пытаюсь. Но… понимаете, здесь все так живут. Это норма.

— Это не может быть нормой!

— Не для них. Они росли и видели, как отец бьет мать… точно так же, как видели это их матери. И матери матерей. Они не знают, не представляют другой жизни. К тому же война была.

— И что?

— Мужчин осталось мало. Много меньше, чем женщин. Может, сейчас разница не так сильна, но… когда соседка одинока, и вторая тоже, и третья… а у тебя есть муж, то становится страшно его потерять.

— Настолько, что лучше позволить себя убить?

— Да, - ответ Людмилы был тих и тверд. – Для них – да… это… это на самом деле отвратительно. И… я вот ничего не могу сделать. Если я попытаюсь давить… попробую вызвать полицию, то… они больше не придут. Будут терпеть и синяки, и сотрясения. И все это закончится смертью.

Она обняла одну дрожащую руку другой и отвернулась, скрывая слезы.

— Дуры, - буркнул Захар. – Бабы – дуры… извините… я не про вас.

Почему-то извинение показалось лукавством.

И про неё тоже, про ту, что молчанием своим и не желанием что-то менять, потворствует… чужая мысль, но ясная, режущая. И Бекшеев забирает её тоже.

После. Подумает.

Надо всем.

— С чем она приходила? – спросил он, отводя взгляд от мертвой женщины, в наготе которой чудилось нечто донельзя постыдное.

— С беременностью, - Людмила произносит это не сразу. – Она… совета хотела… у нее и прежде случались беременности. Но все… обрывались.

— Кулаком, - мрачно добавил Захар. И по тяжкому вздоху Людмилы Бекшеев понял, что тот прав.

— Я просила её уйти от мужа. Обещала помощь. Переезд… у меня есть знакомые, которые приняли бы. Устроили бы на работу… да и в целом поддержали бы. Но…

— Отказалась?

Людмила молчит. И это молчание подтверждает слова. Когда она расклеивает слипшиеся губы, голос её звучит жалко:

— В этот раз срок был большим.

— Не заметно, - Бекшеев еще раз посмотрел на женщину. Ни живота, ни иных признаков.

— Шестнадцать недель… её муж как раз уезжал. Позвали куда-то на заработки. Она почему-то решила, что эти заработки его изменят. Но…

— Вы сомневались.

— Да ну, какие могут быть сомнения. Как был уродом, так и остался бы, - Захар положил руку на живот и поморщился. – Мертвая. Ничего не слышу, но тут Людмиле можно верить. Может, у нас по каким-то вопросам и расхождение взглядов, но специалист она отличный.