Книга По волчьему следу, страница 260 – Екатерина Насута

Она помахала визиткой.

— Станет бесполезным куском бумаги.

Целители, чтоб их…

Зима сидела на лавочке. Уже знакомой лавочке и кормила голубей семечками. Птицы, сбившись в сизо-зеленую стаю, толкались, ворковали и не спешили расступаться.

— Живой? – поинтересовалась Зима. – Семечки будешь?

— Живой. И буду… а они не отнимут?

Уж больно мрачным взглядом проводили его голуби.

— Не должны бы. Хотя… птица такая, гадостная… вот кто придумал, что голубь – символ мира?

— Понятия не имею… красиво же.

— Ага.

Семечки были темными и скользкими. И наверное, сидеть вот так и грызть их было нарушением всех существующих норм этикета, но…

Солнце.

Яркое.

Голуби вот подвинулись ближе, в чем видится признак заговора. Зима рядом… и осознание, что для счастья надо не так и много.

— Хорошо, - сказала Зима, щурясь. – Люблю весну, когда еще не жарко. И осень тоже. Но пока дожди не начинаются. Когда дожди, то тоска и слякоть…

— Меланхолию навевают… зато стихи хорошо пишутся.

— У тебя?

— Да так… по отзывам.

— А ты? Пробовал?

— Меня учили, - Бекшеев признался. – Любой хорошо воспитанный молодой человек должен быть способен составить небольшое стихотворное поздравление. Или пожелание.

— Зачем?

— Обычно их записывают в альбомы девушкам. А альбомы хранят.

— И в старости перечитывают, - понимающе кивнула Зима.

— Отчего в старости? Можно просто… да и, сколь знаю, это уже не в моде.

— Значит, ты писал стихи.

— Пытался. Но оказалось, что к стихам у меня способностей еще меньше, чем к музыцированию. Причем странно так. Я способен составить слова, чтобы была рифма. Выдержать ритм. А получается ерунда полная. Главное, я чувствую, что ерунда, а почему – не объяснить. Это как… вот… погоди.

Бекшеев попытался вспомнить хоть что-то.

— Ты пунцовая, как роза. Раскраснелась от мороза. Я любуюсь здесь тобой…

— Забери меня домой? – предположила Зима. И не выдержав, рассмеялась. – Кого это ты так?

— Да… одну старую знакомую семьи… когда-то наши родители надеялись, что мы поженимся, но не вышло. Она на меня еще обиделась. И про домой не было! Там что-то другое… А. Я принес тебе гобой.

— Зачем?

— Что «зачем»?

— Гобой принес? Это… вообще что?

— Музыкальный инструмент такой. Но ведь рифмуется же идеально! Различие только в одной букве! А в первой строфе – в двух!

— Не обижайся, Бекшеев, но поэзия – это не твое.

— Не обижаюсь. Обычно мне говорили, что мне следует большее внимание уделить образному ряду… но твой вариант честнее. Да и давно уже не писал ничего, кроме отчетов.

Стоило сказать, и момент сломался. Нет, все вроде осталось то же, солнце, лавка и голуби вон, что суетились, норовя подобраться поближе. Некоторые обнаглели настолько, что топтались уже по ногам Бекшеева.

— Надо идти? – Зима сыпанула семечек в сторону, и вся голубиная стая поспешила к новому месту.

— Надо… документацию передавать. Вопросы еще будут. И к тебе, и ко мне… дальше не наша забота, но пока все сдадим.

Он поднялся и предложил руку.

— Не передумала?

— О чем?

— Переезжать?

— Не дождешься, - семечки полетели на голубиные спины. – Да и за тобой присмотрю… как-то оно спокойнее. Надо же найти ту падлу, которая Туржину на тебя заказ сделала.

У жандармерии было людно и суетно. И в этой суете выделялись двое. Женщина в старомодном костюме с юбкой ниже колен. И Тихоня.