Книга По волчьему следу, страница 228 – Екатерина Насута

А перстень и вправду был.

Сидел на пальце. С виду простой, неказистый даже. Впрочем, собственный родовой Бекшеевых тоже не пример ювелирного мастерства. Просто перстень. Просто камень.

Герб на нем.

Прикасаться Бекшеев не стал и все-таки распрямился, за спину держась, со стоном.

— Грехи мои… тяжкие…

— И не только твои. Слушай, чего он вдруг… столько лет сидел тихо. Сидел бы и дальше. Ферма вон… думаю, доход она давала. С Шапкой договорился. То ли делился, то ли внушил ему, что делится. Тот и закрывал глаза на пропажи… может, даже подсказывал, кого взять, чтоб шуму не было. В городе всякого отребья хватает. К чему к людям… иным лезть, внимание привлекать?

Дерево.

Надо подойти к дереву.

Там люди. Как Бекшеев забыл-то про них? Висели вон вниз головой, а теперь лежат в листве и не шевелятся. Это… плохо. Очень плохо. И он заковылял так быстро, как сумел.

Псы подняли головы, провожая взглядом. Их, собачьему разуму, невдомек, что произошло. Менталисты… интриги… брат про род Гертвигов знать должен.

— Болезнь, - этот осколок большой картины лег в руку. – У него не чахотка… по-моему, из их рода редко кто доживал до старости. Менталисты сами по себе здоровьем не отличаются. Чем ярче дар, тем сложнее его удержать. И с ума сходят часто. Едва ли не чаще прочих… вот. Он понял, что болен. И что вот-вот умрет… и решил…

— Лечиться? Там?

— Не совсем. Думаю, он догадывался, что вылечить это… невозможно. Или сложно. Что деньги нужны. Хотя… у него должны были быть.

— Должны были. Ферма не выглядит бедной, да и у контрабандистов взяли бы прилично.

— Именно. Дело не в деньгах. Ему нужен был именно перстень. Символ рода.

— Рода, который так… заляпался?

— Тут… есть нюанс. Юридический. Его отец покончил с собой до признания его виновным. Брат был объявлен мертвым. Иных наследников в тот момент времени не нашлось. Но поскольку в судебном порядке род… не подвергся лишению имени и привилегий, то Генрих… или скорее его сын мог бы заявить права.

— Чего? – удивление Зимы живое. И недоверия в голосе хватает.

— Ребенок точно не отвечает за деяния предков… - пояснил Бекшеев. – И соответственно, мог бы потребовать возвращения… имущества. Да, вернули бы не все, но родовые земли можно отнять лишь по решению королевского суда. А он, как понимаешь, не станет мараться и лишать сироту наследства. Это дурно скажется на репутации.

— Все же вы замороченные…

— Не мы. Законы такие… перстень и тот, кого он бы принял, а он бы принял по родству крови или силы, доказывает право на владение землей и именем. Не говоря уже о том, что сам перстень дает доступ к силе рода. Но сомневаюсь, что Генрих всерьез рассчитывал вылечиться. Он видел, что перстень не помог его брату, так что… да, думаю, дело в наследстве, которое он рассчитывал оставить своему сыну. И во времени… он бы дотянул до рождения, может, еще пару лет выиграл. Подсказал бы, что и как дальше. А там Васька бы проследил, и за сыном, и за сестрой…

— Вот… засранец.

— Может, и так… а может, у него выбора особо не было. Или не видел он его…

— Еще оправдай.

— Я не судья, - Бекшеев покачал головой. – И не буду никого ни оправдывать, ни обвинять. Пусть тут… суд разбирается.

Дерево умерло.

Это Бекшеев почуял издали. И подходить нужды не было, но он подошел, потому что под деревом, на осыпавшихся, проржавевших листьях, лежали люди.