Книга Смерть ничего не решает, страница 187 – Евгений Данилов, Екатерина Насута

Ырхыз опрокинул над головой кувшин со сдобренной маслáми водой, скривился, отряхнулся и слизнул лепесток, прилипший к губе. Интересно, зачем в ней серьга? Тоже символ? С ним он обращается куда аккуратнее, нежели с прочими.

— Ты неуправляем. И тоже вряд ли хочешь, чтобы твой отец в очередной раз услышал об этом. Особенно в такой важный момент.

— Мне это ничем не грозит. Элы, иди сюда. Вот здесь. — Он положил ладонь на висок. — Тут больно.

Горячий. И пульс лихорадочный, и зрачки расширены. Ему плохо, но… Но какое Элье до этого дело?

…и никому нет дела, Эль, что сохраняя жизнь, мы обесцениваем смерть. Парадоксально, да?

— Помни о замке Чорах, — сухо заметил Урлак на пороге комнаты. Оскалился в ответ на гримасу Ырхыза и произнес уже из коридора: — Полагаю, для всех будет лучше, если ты останешься здесь.

Стоило ли говорить, что совету Ырхыз не последовал и уже через полчаса вернулся в зал.

Волна эмана накатила, облизала от макушки до пяток, и отпрянула, оставив горький привкус разочарования. Ныла спина, зудела кожа, ломило несуществующие крылья. Если закрыть глаза, можно представить, что все как раньше.

…на мягкой пластине ногтя вспухает капля крови. Красная, при соприкосновении с воздухом, она стремительно чернеет, распространяя вонь жженой кости.

— Извини, — бормочет Скэр, засовывая палец в рот. — У каждого свои недостатки. У тебя вон крылья горят, у меня — руки.

Вены на тыльной стороне ладони разбухли, натянув кожу темной пленкой. Наощупь она холодная и сухая. Впрочем, Скэр не любит, когда прикасаются к его рукам.

А Ырхыз не любит, когда ему перечат. У каждого свои привычки. Но до чего же мучительно смотреть, как мастерски работает Скэр, заполняя залу иллюзиями. Каскады образов, созданных им, совершенны в мельчайших деталях.

Элье бы вдохнуть всего лишь немного этой силы.

Но верно сказано, что каждому свое. Скэру — Ун-Кааш и эман, Элье — Ханма и безумный тегин. Он тут же, откинулся на подушках, положив голову на самую высокую. Одет вызывающе просто, словно в насмешку над цветастыми нарядами свиты. И косы расплелись. Но Ырхызу все равно. Он даже не нарочно, ему просто удобнее так, чем в ритуально-тяжелом. А еще он пытается изображать безмятежность. Прикрытые глаза, упрямо поджатые губы, пальцы, смявшие серебряный кубок.

— Великолепно, великолепно, — шепчет Кырым, глядя на рукотворную радугу, которая тут же превращается в клубок крылатых змей. Спустя мгновенье змеи разлетаются бабочками, а бабочки — искрами. Искры — листьями.

Что-то неразборчивое шипит Таваш Гыр, стряхивая с рукава кленовый лист.

Лист чернеет.

— Возьмите, мой тегин. — Урлак протягивает новый кубок и полотенце. А у тегина руки в чем-то красном, и Элья не сразу понимает, что это — не кровь, а вино. Растеклось по синей шерсти кемзала; по жемчугу, обыкновенному, речному, рассыпанному в нарочитом беспорядке; по серому обережцу в серебряном плетении. Всего-навсего вино.

— …полагаю, многоуважаемый кам, что вне всяких сомнений дальнейшее сотрудничество в некоторых отраслях может быть выгодно для обеих сторон.

— Не могу не согласиться, господин Фраахи.

— Мы готовы предложить — ограниченной партией, разумеется — новую добавку к сталистым соединениям…

Скрежет и скрип доносятся сквозь музыку. Блестят драгоценности на вызолоченом теле механической танцовщицы. Рваные, ломаные движения складываются в танец нарочито медлительный и сложный.