Книга Черный принц, страница 316 – Екатерина Насута

— Матушка заглядывала?

Райдо погладил столешницу.

— Полагаю, не чай пить приходила.

Что ему сказать? Пожаловаться на леди Сольвейг? Смешно…

— Послушай, девочка, – Райдо вернулся к стулу, – я неплохо знаю свою матушку. Порой она бывает чересчур… резка. И мне жаль, если она тебя оскорбила. Но это еще не повод, чтобы сбегать.

Не повод. И оскорбление Таннис как-нибудь пережила бы. Небось не хрустальная ваза, чтоб от огорчения треснуть.

— Значит, дело не только в этом. Что еще? Она велела тебе уехать?

Получилось кивнуть.

— И чем-то пригрозила… – Райдо повернул голову набок. – Дядюшкиными связями? Тюрьмой?

Снова кивок. И понимание, что если Таннис откроет рот, то разревется.

— Успокойся, Тормир, конечно, матушку любит, но он – разумный человек… ну не человек, но все равно разумный. Осадит. Хотя… знаешь, что, рыжая? Я тебя с собой заберу. Так оно надежней будет, когда под присмотром… а то вы, смотрю, с младшеньким оба везучие.

И Райдо руку подал.

— Ну что, пошли?

— К-куда…

— Туда, – он указал на дверь. – Для начала. А потом определимся. Ты, главное, если хочешь пореветь, то реви. Правда, женские слезы меня в тоску ввергают, но я как-нибудь притерплюсь. Платочек нужен? Он мятый немного, но честное слово – чистый… вроде как чистый.

Клетчатый и с прилипшими хлебными крошками, которые Таннис счищает осторожно. И это действие наполнено для нее скрытым смыслом.

Райдо же с легкостью закрыл саквояж, тот только жалобно хрустнул, и Таннис поняла, что по прибытии на место, где бы это место ни находилось, ей придется искать новый саквояж.

— Успокоилась? – Он платок не отобрал.

И хорошо, что жалеть не пытается. Таннис не нужна жалость. Ей вообще ничего от них не нужно… разве что деньги. Деньги пригодятся…

— А теперь поговорим серьезно.

…крошек на платке хватит не на один серьезный разговор.

— С матушкой моей вы общего языка не найдете, тут надеяться не на что.

Можно подумать, Таннис надеялась.

— Это чтобы ты сразу поняла. Она не примет тебя, как не приняла мою Ийлэ. Но младшенького я знаю, у него ее упрямство, поэтому если чего решил, то не отступится. Из шкуры вон выпрыгнет… уже выпрыгнул, наизнанку вывернулся.

Райдо поскреб шрамы и пожаловался:

— Свербят. А Ийлэ злится, когда я их расчесываю. Говорит, что чешутся – значит, заживают… ей бы проще с альвом было, там бы она быстро все… но мы ж не о том.

Он выглядел спокойным.

И надежным.

Но хлебные крошки, которые на платке, все еще были нужны. Таннис, пусть и успокоившись – ну, почти успокоившись, – чувствовала, что слезы не ушли, отступили, чтобы вернуться при малейшей возможности. Вот интересно, она все оставшееся время реветь станет?

И есть ли лекарство от слез?

— Я не знаю, в какой госпиталь определили Кейрена. Мы с матушкой, как бы это выразиться, – Райдо начертил в воздухе причудливый знак, – немного в ссоре…

— Из-за чего?

Нос распух, и дышать приходится ртом, отчего голос сделался странно гнусавым. Хороша она… в мятом платье, растрепанная, с глазами опухшими… не женщина – мечта.

— Из-за того, что я вмешался. – Райдо потянулся к лицу, но все же руку убрал. – Дважды вмешался, девочка. И если первый раз только на словах, то во второй… видишь ли, матушка и вправду всех нас любит. Даже меня, несмотря на то что мы с ней очень разные, но любит искренне. Вот только любовь эта… любовь к живому человеку вообще штука неудобная, особенно когда этот человек от тебя отличается. И чем сильнее отличается, тем неудобней. Отсюда и это желание переделать… вроде, так оно лучше будет… знаешь, часто мерзкие вещи вершат из благих намерений. И матушка наша, она хочет как лучше, но в ее понимании.