Книга Громов. Хозяин теней 6, страница 27 – Екатерина Насута

И на всех.

А потому смысл бунтовать, когда этого никто не увидит. Теперь наоборот, все вон смотрят, и оттого появляется странное такое желание сделать что-то этакое, чтоб удивить и восхитить. Причём я прекрасно осознаю и странность желания, и что не надобно на рожон лезть. И даже почти решаю отступить, что как раз будет по-взрослому и благоразумно.

— И какие же перемены по вашему мнению назрели? — а Георгий Константинович очочки снял, платочком протёр и снова на красный нос водрузил.

— Так… многие.

— Например?

— Например… например, например ограничение продолжительности рабочего дня. На многих фабриках он длится и двенадцать часов, и четырнадцать. Нормальные условия труда. Такие, чтоб вентиляция в цехах работала, вытяжки, чтобы люди не дышали пылью. Вообще свод законов, который регулировал бы взаимоотношения между рабочим и фабрикантом. Чтобы не позволял этих рабочих обирать прямо или косвенно.

Взгляд у него непонятный. Такой вот нечитаемый взгляд.

Но не перебивает.

Уточнил только:

— Косвенно — это как?

— Это через штрафы. Нет, можно понять, когда штрафуют за лень или за появление пьяным, хотя есть места, в которых трезвые не выдерживают. За порчу имущества. За другие производственные косяки. Но ведь большей частью штрафуют за всякую глупость. Скажем, за то, что не поклонился мастеру. Или в воскресенье на службе не был. За сбор грибов. За песню, знаю, как-то выписали. А ещё заводские лавки — узаконенная форма грабежа. Когда за платят не деньгами, а фабричными билетами. И отоварить их можно лишь в этой вот лавке. Другие не примут. А цены там на треть или наполовину выше рыночных. И товар часто дрянной, порченный… вот и получается, что люди работают, работают, а в итоге ничего не имеют. А потом, когда они покалечатся или заболеют, их просто вышвыривают за ворота, делая вид, что сами они виноваты.

Тишина стала звонкой-звонкой. Я оглядел одноклассников, многие из которых поспешно отвернулись.

— Или вот дети. Детей на фабрике много. Таких вот, как они. Только нормы у них совсем не детские. Поэтому и нанимать любят. Платишь половину, а работают, как взрослые. Правда, слабее. И мрут как мухи. Но кого это волнует-то? Главное, всё по устоям… и ощущение возникает, что если эти устои не трогать, то и дальше будет хорошо. Кому-то, конечно, хорошо. Но остальным — не очень. Так что, когда порядок ваш трещит, это не оттого, что царь плохой. Это оттого, что пришла пора менять.

А Георгий Константинович усмехнулся так, в усики свои, и сказал:

— Да вы, Савелий, социалист, однако… к тому же предерзостный.

Вот тогда-то я и понял, что переборщил чутка.

Ладно, не чутка.

Устои трогать не следовало. Ну и царя тоже.

— Прошу, — мне указали на дверь. — Способность высказать собственное мнение у нас весьма цениться. Но вот делать это надобно несколько иначе. Думаю, на первый раз три часа раздумий вам хватит. Доложитесь о том дежурному, пускай проводит. А к следующему уроку будьте любезны подготовить проект этого, как вы изволили выразиться, трудового уложения…

В общем, так я в карцер и попал.

Именуют сей чай рогожским, ибо в Рогожскую слободу и продают спитой чай со всех окрестных трактиров и харчевен. Там его сушат и красят, когда жжёным сахаром, когда вовсе углём, порой мешают с травою или даже настоящим чаем, а после вновь свозят на рынки. ^[12]

«Коммерсантъ»