Книга Громов. Хозяин теней 6, страница 116 – Екатерина Насута

— Кто?

— Латиняне.

— Сам ты латинянин. Древние римляне!

— Час от часу не лучше. Древние римляне тоже померли. Так на кой латынь учить?

— Не знаю, — я сказал это совершенно искренне, потому как действительно не понимал, зачем среднестатистическому гимназисту латынь. Вот сомневаюсь, что кто-то чисто из удовольствия читает перед сном размышления Цицерона.

Или кого там ещё великого? Аристотель? Или он греком был? Тогда надо не латынь, а греческий?

Впрочем, нашу беседу прервал Лаврентий Сигизмундович, открывший дверь:

— Идёмте. Это ж надо было… на типографии! Не доставили они! Я ведь с утра уточнял, говорили, что доставят! А теперь, стало быть, самому ехать, будто мне заняться больше нечем, как только по типографиям разъезжать…

Его возмущение было более чем искренним. И подозреваю, нервничать Лаврентия Сигизмундовича заставил не сам факт, что чего-то там не привезли, но необходимость снова садиться за руль.

— Идёмте, идёмте… это ж на другом конце города, будто ближе не нашлось… ни стыда, ни совести! Жаловаться буду!

С этою угрозой он дверь прикрыл.

Как ни странно, до типографии мы добрались довольно быстро, то ли раздражение придало сил, то ли в целом Лаврентий Сигизмундович начал осваиваться, но в ворота он вкатился даже на скорости.

Ну, чуть превышающей обычную его черепашью.

Располагалась типография, как и было сказано, на городских окраинах, которые со временем окраинами быть перестанут, но это через сотню-другую лет. Пока же здесь было дымно, чадно и людно. Дневная жара раскаляла низкие крыши. И воздух внутри цеха пропитался едкой вонью разопревших тел, краски и бумаги, железа, которое добавляло жару.

Грохот машин оглушал.

Суетились люди.

Правда, стоило приглядеться, и становилось понятно, что во всей этой суете присутствует некая упорядоченность.

— Туда, — Лаврентий Сигизмундович махнул куда-то вглубь цеха, а я, не удержавшись, выпустил теней. Тут, чуялось, было чем поживиться. И Призрак с довольным ворчанием, тотчас нырнул под громыхающую машину, из-под вала которой выползала бесконечная бумажная лента.

Мы прошли мимо.

И дальше. И глубже. И в этом месте Лаврентий Сигизмундович держался куда как уверенней, нежели в министерских чертогах. А вот и закуток.

И дверь.

И Карп Евстратович, который устроился на подоконнике с чашкою чая в одной руке и печатным пряником в другой.

— Приятного аппетита, — сказал я, отступая в сторону, чтобы дать место Метельке. Кабинет этот, кому бы они ни принадлежал, явно не предназначался для проведения конференций. Уж не знаю, каким чудом в него впихнули и шкаф, и стол, и полки, но теперь они почти терялись под грудами бумаг. Книги и газеты, какие-то журналы собирались в башни да башенки. Пёстрым чёрно-белым ковром укрыли пол листовки. А медная чуть потускневшая корона самовара выглядывала над бумажною стеной.

— Приехали-таки. А то я уж заждался, — Карп Евстратович откусил пряника. — Спасибо вам, Лаврентий Сигизмундович…

— Да что уж тут… вы тогда беседуйте… — Лаврентий Сигизмундович огляделся и покачал головой. — С каждым разом свободного места становится всё меньше и меньше. Этак вас вовсе бумагами засыплет.

— Так порядку нету, — Карп Евстратович прихлебнул чаю. Пил он из огромной железной кружки, на которой с одного боку красовалась глубокая вмятина, зато на другом была намалёвана роза. — Вы пока вон прогуляйтесь… скажем, в таверну. Там сегодня, к слову, уха отменнейшая. И карпы в сметане. Карпы на диво хороши. А через часик и вернётесь, к этому времени аккурат и заказ изготовят.